Яна Седова – Октябрический режим. Том 1 (страница 27)
Итог прений. Аграрная комиссия
На этой оригинальной речи запись ораторов была исчерпана и предварительные прения по записке 42-х окончены. Дума выбрала комиссию из 99 человек, которым и предстояло разработать аграрный законопроект, так как кадетский проект не являлся законопроектом, а был лишь сводом основных положений.
Сами аграрные прения оказались, таким образом, достаточно бессмысленными. И без них можно было догадаться, что кадеты и левые выскажутся в духе аграрных программ своих партий, а представители окраин, где нет общинного землевладения, будут требовать сохранения частной собственности на землю по крайней мере для своих краев. Немногие здравомыслящие – кн. Волконский, Способный, Варун-Секрет, – говорившие что-то дельное по сути аграрной реформы, иные даже о вреде общины, не могли, да едва ли и надеялись, переубедить тех, кто смотрел на мир сквозь призму партийной программы. Речи говорились для избирателей, для страны, чтобы показать, что Дума заботится о самой главной народной нужде.
Прения в аграрной комиссии отличались крайним радикализмом. Председатель комиссии А.А. Муханов даже не счел возможным обсуждать вопрос о принудительном отчуждении, а предложил высказаться лишь о границах такового отчуждения. Лишь небольшим числом голосов прошло предложение не отчуждать огороды и сады. Предлагали прекратить все сделки на землю, включая дарение и наследование. «…становилось страшно, страшно, гг., не за помещичьи интересы, а страшно за состояние и судьбу государства», – вспоминал Н. Н. Львов. Всего комиссия заседала 9 раз, и к 26.VI успела только рассмотреть разряды земель, которые подлежат принудительному отчуждению.
Запросы
Г. Дума засыпала правительство запросами. Главным образом старалась трудовая группа. Некоторые из изложенных в них дел могли быть с успехом разрешены нижестоящими инстанциями, но запросы, собственно, делались не для правительства, а для страны, чтобы показать, что Дума радеет о народных нуждах. Поляк Христовский откровенно предложил делать запросы каждый день: «Пусть это будет ежедневной нашей молитвой … независимо от того, какие конкретные результаты будут от этого получаться».
Материал собирали где придется. Порой вкрадывались фактические ошибки. Один запрос пытались основать на телеграмме неких нижних чинов о событиях, произошедших «31 ноября прошлого года», на что Набоков резонно заметил, что «такого числа не существует». В другой раз в тексте запроса упоминался инженер Чаев, чей арест помешал его деятельности по открытию благотворительных учреждений для голодающих. На кафедру вышел представитель этой губернии кн. Львов и объяснил, что Чаев действительно был арестован, но… на три часа, после чего продолжал трудиться.
Нередко выбирались такие факты, которые по закону не могли служить основанием для запроса, – о незакономерных действиях частных лиц и даже земских учреждений. Согласно ст. 33 Учр. Г. Думы запрос может касаться лишь действий министров и их подчиненных.
Однажды трудовики опустились до откровенного издевательства, запросив об отказе Столыпина, в бытность саратовским губернатором, некоему Чумаевскому в доставлении из тюрьмы в избирательный участок. Интерпеллянты спрашивали, не признает ли министр внутренних дел Столыпин для себя обязательным предать суду бывшего саратовского губернатора Столыпина.
Запросов было так много и они были так скучны, что зачастую депутаты уходили, когда начинали их читать. В таких случаях кворум висел на волоске.
Гр. Гейден и Стахович сокрушались о том, что Г. Дума злоупотребляет своим важным правом интерпелляции, которое «превращают в какую-то бомбардировку министерства, запрашивая о предметах, до его обязанностей и до его функций весьма часто не относящихся». «Право запросов очень важное и нужное право, но, господа, как все очень тонкое и очень острое, оно притупляется; этим шутить нельзя, и если мы слишком часто и недостаточно внимательно будем применять его, то этим мы притупим свое собственное оружие, а пока у нас нет взамен его другого, лучшего».
Таким образом, взамен прежнего тормоза – прений по аграрному вопросу – Дума приобрела новый – бесчисленные запросы к правительству, на которые уходила большая часть заседаний.
Кадетам удалось несколько упорядочить работу, оставив для запросов один день в неделю, а для спешных – время после 6 часов пополудни, а также добившись (27.V) предварительной передачи всех запросов в только что образованную комиссию по расследованию незакономерных действий.
В отличие от трудовиков, кадеты пользовались правом запросов с толком. Каждое кадетское заявление – о погромах, о голоде, о телеграммах в «Правительственном вестнике» – наносило правительству чувствительный удар.
Запросы о смертных казнях
Группа запросов заключала в себе требования о приостановке каких-либо смертных приговоров. Поначалу правительство не отвечало. Лишь военный министр неуклонно сообщал, что интерпеллянты обратились не по адресу, и переправлял документ председателю Совета министров или министру внутренних дел. Отсутствие ответов не беспокоило Г. Думу, продолжавшую строчить запросы.
«Я глубоко убежден, – сказал Аладьин по поводу очередного запроса, – что роль убийц так нравится нашим министрам, что и на этот раз они не отдадут своих жертв, которых они могут отправить на тот свет. Тем не менее я стою за принятие запроса без надежды на то, чтобы спасти людей, но с глубокой надеждой, что рано или поздно мы покажем стране, что в душе наших министров есть только одно желание – убивать». «Есть же пределы…» – возмутился тут председатель.
Первым молчаливым ответом стало приведение в исполнение одного из тех смертных приговоров (над 8 рижскими рабочими), о которых были посланы запросы. «Эти восемь трупов в Риге – ответ на наш запрос, это вызов не только Г. Думе, это вызов народу», – негодовал Ледницкий.
1.VI последовало и личное разъяснение представителя правительства – главного военного прокурора Павлова. Он высказался в том смысле, что приостановка смертных приговоров противоречит закону и необходимости поддержать порядок. Сойдя с трибуны, Павлов покинул зал заседания.
Лично главный военный прокурор в глазах либералов был одиозной фигурой. Неоднократно добивавшийся для подсудимых смертной казни, он, по выражению Маклакова, для политических защитников его поколения ее «олицетворял».
В знак протеста против прихода Павлова, трудовики и кадеты покинули зал заседания. Кокошкин пошел к Ковалевскому, надеясь увести и его, но он ответил, что послан в Думу избирателями и уйдет лишь подчинившись грубой силе.
После ухода Павлова разъяренные члены Г. Думы разразились новыми потоками ругани. Аладьин заявил, что место военного министерства – на скамье подсудимых. Федоровский посоветовал военному министерству совершать казни на площадях «так, как совершали это в средние века, т.е. с полной торжественностью, чуть ли не при звоне колоколов…». Недоносков обратился к министерству так: «убийцы! дайте же нам работать. Перестаньте лить кровь, уйдите в отставку!». Трудовики предложили передать сообщение Павлова в комиссию по исследованию незакономерных деяний должностных лиц.
Принята была скромная формула кадетов о том, что доводы военного министра неверны и что Дума выражает глубокое негодование его ответом. Правда, перед тем, как внести эту скромную формулу, кадеты устами Петражицкого нескромно заявили, что спасет страну только замена нынешних министров на «хороших советников, заслуживающих доверие народа и Верховной власти».
Запрос о телеграммах в «Правительственном вестнике»
В те дни «Правительственный вестник» печатал телеграммы на Высочайшее имя, осуждавшие деятельность Г. Думы. Они, по словам «Московских ведомостей», отражали мнение «истинного Русского народа». Телеграммы якобы приходили со всех концов страны, но порой совпадали дословно.
Г. Дума запросила председателя Совета министров, намекая, что эти обращения инспирированы правительством. Запрос был сформулирован в форме вопросов, то есть просьб о разъяснении, предусмотренных ст. 40 Учр. Г. Думы:
«1) В каком вообще порядке разрешается печатание телеграмм, поступающих на имя Его Величества, на какое учреждение или лица возложена выборка телеграмм для напечатания?
2) Последовало ли печатание в данном случае с ведома и согласия председателя Совета министров?
3) Если печатание подобных отзывов последовало с ведома и согласия председателя Совета министров, то с какими целями было оно сделано?».
В своем письменном ответе Горемыкин напомнил «Господину председателю Г. Думы», что ст. 40 говорит о разъяснениях, «непосредственно» касающихся рассматриваемых дел. «Не усматривая из отношения Вашего, какого из рассматриваемых Г. Думой дел касаются в "срочном предложении" вопросы, считаю долгом уведомить Вас, что я не нахожу законного основания для ответа на запрос, изложенный в срочном предложении, приложенном к отношению за № 51».
Муромцев ответил, что забота об ограждении достоинства правительственных учреждений – «предмет постоянного дела» их и он, Муромцев, продолжает ждать разъяснений от министерства.
Второе возражение Горемыкина было еще краше первого: «Милостивый государь Сергей Андреевич. Вследствие письма вашего от 25 сего мая за № 131, обязываюсь сообщить вам, что указываемая вами забота об ограждении достоинства высших государственных установлений, существование которых покоится на Основных законах Империи, руководит моими действиями в неменьшей мере, чем проявленными в этом направлении попечениями Г. Думы, но из этого не следует, что ст. 40 учреждения Г. Думы дает законное основание для запросов по поводу предания гласности поступающих на имя Его Императорского Величества всеподданнейших телеграмм. Примите, милостивый государь, уверение в отличном моем уважении и совершенной преданности. И.Горемыкин».