Яна Седова – Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1 (страница 9)

Вскоре как раз представился случай: о. Илиодор узнал о благоприятной для еретика гр. Толстого Высочайшей резолюции. Ее текст был составлен Столыпиным, но это не оглашалось. «…если Царь думает о Толстом так, как написал, — заявил о. Илиодор, — то я, как священник, могу с Ним не согласиться и думать иначе, и если бы мне пришлось говорить с Царем с глазу на глаз, то я сказал бы Ему: Царь-Батюшка! Ты Помазанник Божий, волен Ты распоряжаться над всеми подданными, но я — священник и служба моя выше Твоей, я имею право не согласиться с Тобой, ибо Богом мне разрешено учить и Тебя, и Министра, и графа, и простого мужика; — для меня все люди равны. Вот что я сказал бы Царю».

Впрочем, встретившись с Государем полгода спустя, о. Илиодор воздержался от подобных речей.

Наряду с сильными мира сего иеромонах обличал и простых обывателей. О. Илиодор не терпел в людях не то что неверия, а даже недостаточного прилежания к молитве. Например, он сознавался, что «скорбел душой», видя, как его прихожане на Андреевском стоянии не кладут положенных 650 поклонов. Еще больше его, выросшего в благочестивом деревенском быту, удручало пренебрежительное отношение городских жителей к вере и святыням.

Со временем о. Илиодор приобрел привычку поучать всех, кто попадался под руку: во время богослужений делал замечания публике, в поездах придирался к попутчикам, на улицах — к прохожим. Поводом служили разные бытовые прегрешения — разговоры и вообще неблагочестивое поведение во время богослужения, курение и неснятие шапки при виде святынь (под чем понимался не только крестный ход, но даже простой переход иеромонаха в облачении и с крестом из одного дома в другой), кощунственные шутки и т. д.

Однажды у о. Илиодора вышло в поезде столкновение с одним господином, провожавшим свою супругу и курившим папиросу. Была морозная декабрьская ночь, и господин попросил толпу прихожан, сопровождавшую, по обычаю, священника, закрыть двери. «Ишь ты! — возмутился о. Илиодор. — Свежий морозный воздух противен стал, а табачищем прет, так не противно. Накурил как!».

Очевидцев шокировал не только сам факт его замечаний, особенно сделанных посторонним лицам, но и грубая форма его слов. Он же объяснял, что другого языка люди не понимают, и приводил примеры из своего опыта, когда ласковые увещания были бессильны, а резкий окрик сразу приводил человека в чувство.

— Любезный, сними шапку, видишь все стоят без шапок, — здесь крест, — ласково обратился о. Илиодор к одному развязно стоявшему грузчику.

— Что мне за указ все, — я сам себе указ, — буркнул тот.

— Нехорошо, ты ведь православный.

— Я сам себе указ.

— Сними, болван, шапку, — завопил, наконец, раздраженный о. Илиодор.

Эффект был мгновенный.

Поэтому иеромонах стал начинать прямо с окрика: «Снимай шапку!» — вопил он.

«Тише вы там, здесь не базар, не депутатское сборище», — кричал он тем, кто шумел во время проповеди.

«Шляпки! Зеленая и красная! Безобразницы, бесстыдницы! Зачем вы сюда пришли?» — дамам, разговаривавшим во время молебна.

Дамские шляпки вообще составляли предмет особой неприязни о. Илиодора, полагавшего, что женщина должна покрывать голову при молитве исключительно платком. Если иеромонаху с его паствой случалось посетить чужую церковь, как он сам, так и его прихожанки настойчиво требовали удаления шляпок, а то и их обладательниц. Раз паломницы о. Илиодора паломницы попытались сорвать шляпку с одной барышни, «но та вырвалась и со слезами убежала домой».

Особенно характерен инцидент, произошедший 6.X.1909 в Преображенской церкви, где о. Илиодор участвовал в отпевании одного монастырского благодетеля. Среди молящихся был молодой человек, аттестованный благочинным так: «живет при своей сестре, девице легкого поведения и, будучи сам поведения сомнительного, не имеет определенных занятий, а прислуживает при местном театре в роли статиста». Юноша стоял, скрестив руки на груди. «Разве так стоят в церкви!» — возмутился о. Илиодор и сам опустил ему руки по швам. Началась перебранка, причем молодой человек, в свою очередь, сделал замечание иеромонаху: «Здесь церковь, а в ней не кричат». Кончилось выведением непокорного в боковой придел при помощи сторожей.

Самого себя о. Илиодор превзошел 28.VI.1909, во главе крестного хода придя ранним утром на Французский завод близ Царицына. Иеромонах был не в духе: прихожане заводской церкви, по чьему приглашению он явился, не удосужились приехать в город к началу шествия. Перед входом в поселение о. Илиодор распорядился закрыть иконы черными платками и на возможные вопросы отвечать, что несут «медведя». Подразумевалось, что местное население недостойно лицезреть святыни.

Путь к храму лежал через базарную площадь. Тут выяснилось, что местное население, проспав крестный ход, на торг явилось исправно. Многие уже были навеселе.

Увидав, как на заводе соблюдается четвертая заповедь, о. Илиодор, как был, в облачении, с крестом в руках пошел по базару с криками, «что все жители завода не православные, пьяницы, безбожники и будут прокляты, и махал крестом в разные стороны».

Это была ожившая гравюра Доре, изображавшая изгнание торговцев из храма. Правда, о. Илиодор не опрокидывал столов и не рассыпал денег, но зато сами покупатели, улепетывая от неистового монаха, разлили много горшков с молоком.

Появление о. Илиодора в общественных местах нередко сопровождалось насмешками — поначалу ввиду его привычки всюду носить клобук, а затем благодаря его славе черносотенника и погромщика. Публика показывала на него пальцами, остряки, не всегда трезвые, отпускали по его адресу весьма обидные шуточки: «Ты зачем к нашим монашкам приехал?». Однажды дошло до того, что во время крестного хода какой-то босяк бросил иеромонаху в лицо горсть песку (14.IX.1909).

Газеты предпочитали умалчивать о причинах конфликта, изображая дело так, будто о. Илиодор бросается на людей без причины. Впрочем, не исключено, что издевательство ему порой просто мерещилось. Привыкнув быть объектом иронического внимания обывателей, он стал принимать на свой счет любую улыбку прохожего, не оставляя ее, конечно, без ответа.

Особенно дерзких кощунников о. Илиодор усмирял при помощи городовых, взывая к последним словно к личной охране, что, конечно, не прибавляло ему популярности в левых кругах, но, однако, вполне отвечало закону, каравшему за богохульство.

— Что вы смеетесь?! — кричал священник дамам на пароходной пристани в Дубовке. — Здесь есть городовые. Я прикажу вас арестовать!

Это «прикажу» очень характерно. Как правило, в таких случаях иеромонах добивался задержания оскорбителя и составления протокола.

Не ограничиваясь словами, он порой бросался к обидчику с угрожающей жестикуляцией. Однажды спутникам пришлось под руки оттаскивать его от потенциальной жертвы со словами: «Оставь, отец. Это — народ пропащий». В другой раз, оскорбленный городским хулиганом, о. Илиодор преследовал его на извозчике и ворвался за ним в пивную, где тот пытался скрыться.

При еще одном случае о. Илиодор, возвращаясь крестным ходом в Царицын, накричал на двух обывателей, которые при виде шествия не сняли фуражек и, более того, продолжали курить папиросы. «Вот сумасшедший поп», — равнодушно отметили жертвы. Но поскольку священник, по своей привычке, размахивал поднятыми кулаками, собеседники пригрозили ему: «если ты ударишь, то и мы дадим сдачу». Это заявление в адрес духовного лица уже подлежало ведению полиции, поэтому о. Илиодор призвал городового, который отправил дерзких обывателей в канцелярию полицейского надзирателя.

Некоторые поступки о. Илиодора были настолько странными, что заставляли заподозрить психическое заболевание. Еще студентом он нередко слышал в свой адрес: «психопат, сумасшедший!».

Любопытно мнение врача и обер-прокурора в одном лице, — С. М. Лукьянова, считавшего иеромонаха душевнобольным. Этот взгляд разделяли архиепископ Владимирский Николай, преемник Лукьянова Саблер, московский губернатор В. Ф. Джунковский, писавший о «блуждающих глазах» иеромонаха, а из газет — «Речь» и «Современное слово».

Группа московских психиатров во главе с Н. Н. Баженовым предполагала, что о. Илиодор болен «известной формой нервного заболевания». Почти к тому же мнению пришел Герасимов: «Он произвел на меня впечатление фанатика, почти нервнобольного человека».

А. С. Панкратов передавал свой разговор с монахом, жившим под началом о. Илиодора:

«— Больной у нас батюшка-то. Сейчас говорит с тобой ровно ангел, а чуть не по нем, — побледнеет, затрясется, закричит…

— Как бы чем плохим это не кончилось?

— И мы думаем то же. Чуется, что-то грозное висит над ним… В последнее время он не помнит, что говорит в конце…».

Однако друзья ничего опасного в о. Илиодоре не замечали. Его поступки объясняли «буйством Христа ради» (1 Кор.4:10), безумием о Христе, по слову св. Иоанна Златоуста, сравнивали с выходками Суворова. Называли «неуравновешенным», «крайне нервным, вспыльчивым», говорили о «натуре горячей, чрезвычайно нервной и необыкновенно тонкой». «Земщина» писала, что в тех условиях, в которых находится о. Илиодор, всякий патриот будет казаться «психически расстроенным человеком».

С. А. Володимеров считал его «детски доверчивым». На смену петербургским бродягам, выманивавшим у студента Труфанова собранные пожертвования, пришли другие сомнительные субъекты, крутившиеся вокруг о. Илиодора. В царицынский период его жизни кличка «илиодоровец» звучала почти как «хулиган», но сам священник не понимал, насколько окружение его компрометирует.