Яна Седова – Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1 (страница 79)

«Человека, выделившегося из общего уровня, проявившего в минуты общего развала и упадка духа необычайную твердость воли и силу убеждений, человека, доказавшего свое умение двигать массами, — стараются утопить не только признанные враги порядка, но и сами представители той власти, на защиту которой идет вся его деятельность».

Автор статьи считал этот парадокс характерным не только для саратовской, но и для всей российской администрации, напоминая о безнаказанной травле других патриотов — одесского градоначальника Д. Б. Нейдгардта, ген. И. А. Думбадзе и ген. И. Н. Толмачева. Виной этому «раздвоению» — чувство «боязливости» и приверженность к формальному соблюдению законов, присущие «шатким представителям власти, склоняющимся то вправо, то влево, предающим своих друзей».

Этот публицистический демарш преосв. Гермоген объяснял тем, что 1) губернатор его так и не посетил, вопреки уговору, и 2) в газетах изображалось, будто все илиодоровское дело оставлено в Синоде без последствий. Но статья возражала не газетам, а губернатору. Очевидно, это был ответ на письмо гр. Татищева 19.IX.

Разъяренный граф поспешил пожаловаться Столыпину, сначала телеграфно (24.IX), а затем и письмом (26.IX), обвиняя преосвященного в том, что он «вступил в борьбу» с губернатором «путем печати». Злополучной статьей владыка «официально» «оповещает о полном несогласии между представителями духовной и светской власти в губернии».

В том же письме губернатор перечислял и новые подвиги о. Илиодора — его якобы погромные речи — но все они в глазах гр. Татищева померкли перед упоминанием его имени в газетной статье: «иеромонах Илиодор в настоящее время отходит на задний план, главным же действующим лицом является уже епископ».

Поэтому губернатор извещал начальника, что отказывается впредь иметь дело с владыкой: «всякие сношения с еп. Гермогеном в целях прекращения этой агитации представляются совершенно бесполезными»; «после газетного выступления епископа не считаю возможным входить в какие-либо личные с ним отношения».

Первые действия Петербурга

Пока это письмо добиралось до Петербурга, Столыпин располагал только телеграммой гр. Татищева от 24.IX. Еще не понимая серьезности конфликта, министр ограничился скромными мерами: «Случае возобновления „Братских листках“ агитации против правительственных властей распорядитесь закрытием типографии, в которой они печатаются, но предварительно предупредите об этом преосвященного, которому одновременно будут даны обер-прокурором Синода указания относительно Илиодора». И переслал (24, 25 и 27.IX) Извольскому все накопившееся на эту тему за последние дни.

Обер-прокурор и без того был весьма недоволен еп. Гермогеном, так и не приславшим никаких докладов по илиодоровскому делу. 23.IX Извольский письменно укорил преосвященного за это молчание, запросив сведения в следующих угрожающих выражениях: «Считая, что своеволие иеромонаха Илиодора долее не может быть терпимо, я, предварительно принятия решительных мер к прекращению его, покорнейше прошу ваше преосвященство сообщить мне все относящиеся к делу подробности, а равно и ваши по сему предмету соображения». Через два дня по телеграфу потребовал вызвать о. Илиодора из Царицына.

Преосв. Гермоген повиновался и (26.IX) известил обер-прокурора об этом распоряжении, прибавив: «Сообщу вскоре». Ввиду этого ответа Извольский пока не давал хода вновь полученным бумагам.

Ожидая новостей из Саратова, обер-прокурор читал столыпинские пересказы донесений гр. Татищева и изливал свой гнев в новом письме (29.IX):

«…при вашем вообще благосклонном отношении к иеромонаху Илиодору, на пути покровительствования и поддержки фанатически-необузданных проявлений его якобы проповеднической ревности, на самом же деле нескрываемого противления предержащей власти, вместо руководственных начальнических указаний, вместо применения твердых и решительных мер, вы и сами, владыко, — как это ни прискорбно, — едва ли не перешли границы должной сдержанности и самообладания, если не остановились пред явным конфликтом с высшей в губернии административной властью».

Затем Извольский одумался и смягчил редакцию. Наконец, перечислив список якобы ошибочных поступков еп. Гермогена, обер-прокурор просил «ныне же» освободить о. Илиодора от заведования подворьем и «самым решительным образом прекратить деятельность его, опасную для общественного порядка и могущую иметь весьма серьезные последствия для него самого».

Отъезд в Саратов и пребывание там 30.IX

Будучи вызван архиереем в пятницу, о. Илиодор, не любивший пропускать праздничные службы, отложил отъезд до вечера воскресенья. Накануне после всенощной поделился с паствой своим огорчением:

«Про меня говорят, что я устраиваю здесь виселицы — вешать жидов. Преосвященный Гермоген вызывает меня телеграммой для объяснения по этому поводу. Но вы видите, какие я строю виселицы? По одну сторону делают железные стропила для крыши аудитории, а по другую — баню для монахов».

Днем в воскресенье (28.IX) на подворье отслужили напутственный молебен. «Православные братие и сестры! — вновь обратился иеромонах к пастве. — За что меня мучают, за что терзают и гонят? На это я вам пока ничего не отвечу, а укажу только вот на этот крест». И указал на распятие в иконостасе. «Я еду в Саратов и, когда вернусь, опровергнув злые козни врагов, то снова будем говорить».

Докладывая эти слова начальству, пристав Михайлов прибавляет: «Подробно изложить вышесказанное не представилось возможным, так как во время речей народ, а в особенности женщины, плакал и тем заглушал некоторые фразы».

Вечером на пароходе «Русь» о. Илиодор отбыл в Саратов, где получил «серьезное и решительное архипастырское внушение». Преосвященный заставил своего протеже написать два объяснения — краткое на имя Роговича и подробное на собственное имя.

Первое было немедленно отправлено в Петербург телеграфом: «…окраску моей деятельности считаю провокацией. В Царицыне все совершенно спокойно. Обманчивые выкрики враждебного лагеря — обычный прием наших врагов. Прошу вашей просвещенной защиты».

Во втором объяснении о. Илиодор решительно отвергал обвинения в бунтарстве:

«В Царицыне все было спокойно, все есть спокойно и, — я уверен, — что все будет спокойно, от моей миссионерской деятельности ничего худого не будет. В высшей степени печальный инцидент, имевший место в г. Царицын, на Архиерейском подворье, 10 августа сего года, нисколько не зависел от характера моей деятельности, а причины его находятся в совершенно других вещах, что видно каждому человеку, относящемуся к моей деятельности без предубеждения и пристрастия. Больше я уверять представителей власти в моей религиозной, политической и всякой другой совершенной благонадежности не намерен.

Свидетельствуюсь собственной священнической совестью пред Вами, Ваше Преосвященство, что я — не бунтовщик, я — не революционер, общественного спокойствия в преступном смысле не нарушаю, против властей народ не подымаю, но, напротив, памятуя заповедь апостольскую, призываю его всегда к повиновению предержащим властям; если же иногда я в своих проповедях и [нрзб] порочные действия властей, то это не есть подрыв авторитета власти; в этом я исполнял только пастырский долг, будучи твердо уверен в том, что чистая, беспорочная [власть] во сто раз будет стоять выше глазах народа, чем власть порочная, продажная».

Объяснение завершалось просьбой передать конфликт о. Илиодора с администрацией в коронный суд, чтобы снять со священника «пятно бунтовщика, революционера и страшного разбойника».

Возвращение (1.X). Проект ночного крестного хода

Успокоенный о. Илиодор вернулся из Саратова вечером 1.X, на Покров, пропустив-таки праздничную службу. Встреченный на пристани своей паствой, пешком направился к подворью. Около городского сквера у илиодоровцев чуть не вышло столкновение с публикой, вышедшей поглазеть на знаменитого монаха. Они потребовали от обывателей снять шапки, но ничего не добились. «Царицынская жизнь» утверждала, что участники шествия не несли никаких святынь, но это едва ли справедливо, потому что о. Илиодора обычно встречали с иконами. Сам он даже подскочил к публике, крича, чтобы она снимала шапки, но был оттащен своими прихожанками: «Оставь, отец. Это — народ пропащий».

На подворье в присутствии около тысячи человек о. Илиодор отслужил молебен, произнеся проповедь о празднике. Рассказал пастве о предстоящих церковных событиях. Оказалось, что по благословению преосв. Гермогена о. Илиодор решил поблагодарить Бога за прекращение холеры следующим духовным торжеством. Вечером 5.X верующие, захватив с собой иконы, соберутся на подворье, помолятся за панихидой об умерших от холеры и за молебном, а затем выйдут из обители крестным ходом и будут всю ночь ходить по храмам и по городу, приблизительно так же, как это уже было в разгар эпидемии.

Священник был особенно озабочен соблюдением порядка, для чего велел выбрать сотню «распорядителей», которых будут отличать белая коленкоровая лента через плечо и красный восьмиконечный крест на груди. Кроме того, наказал прихожанам во время крестного хода «вести себя с смирением и умилением» и не торопиться. Словом, организаторский талант о. Илиодора продолжал приносить плоды.