Яна Седова – Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1 (страница 64)
Недаром он говорил, что на подворье каждый кирпич облит его «потом, кровью и слезами». «Вы не знаете, каких трудов стоило мне построить эти стены. Вы только любуетесь украшениями и удивляетесь: „ах, как великолепно, хорошо“… А помощи мне в то время ждать было неоткуда».
Но в общем люди помогали своему пастырю и деньгами, и материалами, и рабочей силой.
«Крышу купола надо было возводить, батюшка и скажи за вечерней, что касса у него пуста. И, Боже мой, что только было утром! Все железо раскупили в Царицыне. Кто тащит лист под мышкой, кто два, детишки вскладчину покупали по листку». В те дни случалось, что богомольцы снимали листы железа со своей крыши и несли в монастырь. О. Илиодор просил даже нести вершковые доски для пола и обломки золота, серебра и драгоценные камни для украшения храма.
Многие мастера работали на строительстве безвозмездно. «Скажет, бывало, батюшка после службы, что завтра надо, чтобы столько-то сот лопат на работу вышло, ну, на другое утро добровольцы и станут, а кто сам не может, — несет пищу рабочим…». На разных этапах строительства о. Илиодор мобилизовал прихожан, инструктируя их, какие орудия приносить с собой. Царицынские острословы иронизировали над илиодоровской «барщиной», а Рогович с нескрываемым восхищением писал: «по бедности, единодушию и религиозному одушевлению жертвователей, окружающих Преосвященного Гермогена, на его царицынском подворье, эта картина церковного строительства возвращает воображение к временам апостольским».
Однако медаль имела обратную сторону. Как указывали недоброжелатели, просьбы о. Илиодора о пожертвованиях вносили раздор в семьи: «Жена тащит в его монастырь то, что заработано мужем потом и кровью». «…бабы понесли по листу железа, отрывая на это подчас последние крохи из скудного заработка мужа-рабочего». Говорили, будто одна семья разорилась из-за иеромонаха. Много толков вызвал случай, когда одна женщина отнесла о. Илиодору 200 руб., тайком взяв их у мужа, а тот потом пришел за ними в монастырь. «И я деньги отдал, а бабу велел связать и отвести к нему», — рассказывал иеромонах. Удивительно, что дело не дошло до более серьезных столкновений.
Общая стоимость строительных работ исчислялась сначала в 30 тыс., затем в 40, 80, 150, 250, 300 или даже 500, а позже Сергей Труфанов говорил о 750. Из этих денег 70 тыс. было потрачено на строительство нового храма, 80 — на корпуса, 30 — на аудиторию.
Осуществление крупных строительных работ без собственных средств и крупных пожертвований всеми современниками воспринималось как невероятный случай, «чудо». Это мнение разделял и сам о. Илиодор, говоря, что построил монастырь «чудом Божиим», и объясняя быстроту строительства «особым покровительством Божиим» этим работам.
Мало-помалу илиодоровский монастырь приобрел славу поволжского феномена и стал царицынской достопримечательностью, привлекавшей к себе как паломников, так и любопытных.
«В Царицыне теперь не так интересуются холерой, как иеромонахом Илиодором, — писал о. П. Беляев. — Все путешественники и туристы с пароходов и железной дороги считают своей обязанностью остановиться в Царицыне и посмотреть знаменитого иеромонаха, монастырь и его братию. Здесь сложилась поговорка: „побывать в Царицыне и не посмотреть Илиодора — это все равно, что побывать в Страсбурге и не покушать знаменитого страсбургского пирога…“».
В отличие от других обителей, имевших, как правило, крупные земельные и другие владения, царицынский монастырь ничем не был обеспечен и существовал исключительно за счет пожертвований, опять-таки от людей скромного достатка и бедняков. Вокруг о. Илиодора их было так много, что их лепты вместе достигали огромных размеров: весь годовой доход монастыря приближался к 100 тыс. руб., а один свечной доход составлял 20 тыс.
При монастыре состояли особые сборщицы пожертвований, собиравшие деньги и провизию, например, рыбу.
Впрочем, были и крупные пожертвования. Казачка Денисова завещала монастырю земельный участок в Донской области, царицынская купчиха Тараканова — свои дома, земли и имение, купец Смирнов перед смертью выдал о. Илиодору векселей на 40 тыс. руб..
Многие пожертвования влекли за собой искушения. Родственники и наследники бывали недовольны, что деньги ушли от них к монахам. Семья Денисовой долго судилась с монастырем и выиграла дело, родственники Смирнова добились признания его векселей недействительными.
Ходили слухи о буксирном пароходе, подаренном купчихой Кашиной, но в Царицыне его так и не увидели.
Как уже говорилось, первые царицынские месяцы о. Илиодор жил в пономарке. Она располагалась непосредственно в здании храма, поэтому газеты определяли ее как «нечто вроде сени». Отделяясь от церковного пространства глухой стеной, пономарка имела в ширину 1 саж., а в длину — 2. «Комната эта носит характер кельи: вся обстановка заключается в простой плотничной работы кровати с таким же столом, небольшой шкаф и этажерка с книгами, в переднем углу — большая икона». Здесь иеромонах прожил четыре с половиной месяца.
Помещение, занятое настоятелем в новопостроенном корпусе, гость описывал так: «Отец Илиодор со своим келейником помещался в трех крошечных, чистеньких комнатках, производящих впечатление полной пустынности, точно тут никто никогда не жил. Ни пылиночки нигде, ни коврика на полу, никакой нигде одежды, или хотя бы шкафа. Желтый пол. Чуть-чуть пахнет краской».
Две свои комнаты — приемную и келию (в третьей, по-видимому, жил келейник) — о. Илиодор обставил с исключительной простотой: по дешевому столу в каждой, да для сна — вместо кровати «нары шириной четверти в две (на них еле-еле можно улечься боком)».
Да, перебравшись в Царицын, о. Илиодор решил по примеру о. Виталия, спать на голых досках.
По свидетельству того же гостя, аскетическое ложе настоятеля представляло собой «узкую сосновую скамью с приподнятым изголовьем», покрытую одеялом и простыней. Позже здесь появилась «белоснежная подушка-блин», принять которую прихожане «еле-еле уговорили» владельца кельи, «да и то недавно, когда уж очинно болен был».
Полдюжины венских стульев появились в комнатах о. Илиодора тоже благодаря доброжелателям. «Не догадайся они подарить — у меня посетителям и сесть было бы не на что», — говорил иеромонах.
Твердо соблюдая обет нестяжания, он говорил, что после смерти «не оставит и медного пятака». Он позволял себе владеть лишь тем имуществом, которое получил в дар:
«…все, что я имею, мне принесли люди, — и рясу, и крест, и чулки, и сапоги. Вот только четки за десять копеек купил сам, но это потому, что мне подносили дорогие, стоящие по 60-ти руб. четки, которые я продавал и раздавал деньги бедным.
Приносили мне и шелковые рясы, но я отдавал их моим поварам и дворнику, чтобы показать, как мало мне нужны подобные вещи.
На днях принесли мне к шубе бобровый воротник, стоящий 200 руб., я отказался, потому что это роскошь. Но от кареты и лошадей я не отказался, так как обязан беречь свое здоровье, нужное для моих ближних».
Клеветники не стеснялись обвинять его в требовании десятины не только на строительные работы, но и на покупку кареты и лошадей. «Но совесть моя чиста перед вами, — отвечал о. Илиодор не им, а пастве, — и вы сами знаете, что для себя я от вас не требовал и не просил даже на платок носовой», прибавляя, что «если и просил иногда, то просил на монастырь».
Однажды газеты напечатали, будто бы иеромонах заказал у германской фирмы роскошную мебель на 30 тыс. руб., но не оплатил, что вызвало дипломатический скандал. «Ах, Илиодор, Илиодор! от него, оказывается, нет покоя не только русским, но и немцам!..» — острил по этому поводу герой статьи, сообщив, что на самом деле его стол стоит 1½ руб., стулья — подарок, а мебель для братских келий заказана «на здешнем базаре: столы рублевые да табуреты по 25 коп.». Впрочем, самому о. Илиодору к клевете было не привыкать, что до прочих монахов, говорил он, то «сколько их ни черни, чернее монашеской рясы они не будут».
Из рассуждения о шелковых рясах и бобровом воротнике видно, что о. Илиодор был равнодушен к своему костюму. «Теперь для меня одежда не имеет ровно никакого значения. Пусть я — на Рождество, на Пасху ли буду одет в рваные лохмотья, все равно я в них буду чувствовать себя прекрасно». Когда газеты написали о золотых часах, якобы отданных им в починку, он подал на редактора в суд, где объяснил, «что у него нет не только золотых, но и деревянных часов; что ношение часов иеромонахом он считает безнравственным». Единственным внешним украшением о. Илиодора оставались его прекрасные волосы.
В быту он придерживался привычного аскетизма, постоянно держал строжайший пост, сидя буквально на хлебе и воде, а то и без воды: «поточит хлебца, как мышка — тем и сыт на весь день, к порции монастырской когда-когда дотронется, а часто совсем не пьет… рази летом, когда уж жарко очинно, хруктовой водицы немного выпьет или грушу скушает…» — говорил его келейник Емельян.
Постоянно находясь среди людей, о. Илиодор не жалел для них сил. В его сложном графике богослужения и проповеди чередовались с разъездами и собраниями.
«Возьмем пример трудов его праздничных дней 5 и 6 августа, — писал о. Саввинский в 1911 г. — Эти дни он буквально был неразлучен с народом, без сна, без пищи и несмотря на крайнее переутомление, он все же не отказался 8 августа, по окончании литургии, ехать с народом в двух вагонах, по приглашению почитателей его, в Сарепту служить молебен. Проведя там целый день, он возвратился в 10 часов вечера и еще добрый час пробеседовал с народом в монастыре».