Яна Седова – Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1 (страница 53)

Изгнание из Почаева

Итак, проповедь о епархиальных взносах 31.V, статья о бомбах 19.VI и речь в Здолбунове 29.VI окончательно настроили против о. Илиодора светское и духовное начальство. Сергей Труфанов будет связывать свое удаление из Почаева с обличением Столыпина в «Плаче на погибель дорогого Отечества». Но эта статья, опубликованная в феврале, никакой роли в летних событиях не играла.

Апологетическая биография о. Илиодора намекает, что распоряжение о его переводе пришло сверху, а преосв. Антоний «не захотел ссориться с сильными мира сего из-за простого иеромонаха». Однако, судя по документам, дело обстояло как раз наоборот: именно владыка первым стал требовать перевода, даже наперекор воле Синода, а светские власти заговорили позже.

За минувший год преосвященный разочаровался в своем протеже. «Илиодор — бунтарь! — говорил преосв. Антоний в 1907 г. — …В его выступлениях есть много мирского, митингового, что, несомненно, должно оттолкнуть от него скромных в своей вере ревнителей православной церкви. Илиодор — это тот же Григорий Петров. В лице последнего я вижу неудачника-священника, а в лице Илиодора — неудачника-монаха».

— Однако, теперь, говорят, он не благоволит к вам, и очень не благоволит, — заметил о. Илиодору саратовский журналист, когда речь зашла о волынском архиепископе.

— Ни-нет, — «позамявшись», ответил иеромонах, — мы друг друга уважаем.

Зато преосвященный не скупился на отрицательные отзывы об о. Илиодоре, которого называл «нахалом».), «честолюбцем», «карьеристом» и т. д. В Синоде он требовал для него всяких кар, а газетным сотрудникам расписывал его недостатки.

Личная неприязнь преосв. Антония к о. Илиодору сыграла большую роль в падении последнего. Неспроста о. П. Флоренский писал, что «Антоний [Храповицкий] погубил Илиодора, которого горячил и науськивал, а потом предал».

Труфанов отомстил врагу, оставив о нем разгромную аттестацию: «сквернослов и матерщинник», «расточитель народных денег», который поносит высочайших особ и существующий государственный строй, а своих сподвижников доводит до самоубийства.

Первая попытка преосв. Антония отделаться от строптивого монаха не увенчалась успехом. Изучив статью о бомбах, Синод (27.VI-5.VII) не нашел оснований к удалению о. Илиодора из Почаева и предложил владыке наказать редактора и цензора «Почаевских известий».

Однако преосв. Антоний настаивал на своем. Указав, что о. Илиодор выпускает газету как ему вздумается, игнорируя обоих упомянутых лиц, владыка выразил опасение, что бунты, уже вызванные проповедью слишком красноречивого монаха, продолжатся и впредь: «нельзя быть уверенным, что иеромонах[?] Илиодор не начнет открыто прибегать к исканию поддержки в народной толпе». Поэтому держать такое лицо в Почаеве — «многолюдном центре русской народной жизни и мысли» — опасно.

Тогда Синод согласился на перевод о. Илиодора, но не в другую епархию, а в Житомир, в Волынский архиерейский дом, под непосредственный надзор архиерея (18–26.VII). Тот пришел в ужас. В письме обер-прокурору (31.VII) преосвященный рисовал страшные картины возможных последствий: либо о. Илиодор поднимет житомирских союзников на еврейский погром, либо сам будет убит еврейскими революционерами, причем последние, чего доброго, снова попытаются подложить бомбы, на сей раз в архиерейский дом. Трудно сказать, что страшило архиеп. Антония больше, — бомбы или навязанное ему соседство с о. Илиодором. Во всяком случае, видеть его в Житомире владыка не хотел.

Однако указ Синода уже был получен, поэтому, прибыв в Почаевскую лавру на праздник Успения (15.VIII), преосвященный объявил о. Илиодору о воле начальства. Таким образом, тяжелое известие пришло почти в самую годовщину создания Почаевского союза и должно было показаться его руководителям хуже еврейских бомб. То, что не удалось «жидам», — заткнуть рот талантливому проповеднику — сделал архиерей.

«Почаевские известия» скрыли подлинную причину удаления о. Илиодора, объяснив его отъезд болезненным состоянием. Это объяснение перекочевало и в «Вече»: «Непомерная работа надорвала силы этого замечательного выдающегося по способностям человека и патриота, так прямо, грозно, никого не страшась громившего всякую нечисть, которая завелась всюду в нашей Родине».

Итоги почаевского года

Так закончился почаевский год о. Илиодора. Плоды этого периода были налицо.

«Ни в одной губернии нет такого большого Союза, как на Волыни», — писал о. Илиодор в июне 1907 г. Действительно, Союз рос и количественно, и качественно. К его потребительным лавкам и юридическим бюро прибавились товарищества для скупки сырья у крестьян и кредитные общества. Впереди был Почаевский народный банк, фонд которого образовался из полтинничных членских взносов, тех самых «пiврублей», собранных с бедных крестьян.

Конечно, главную роль играл о. Виталий. Союз был его любимым детищем. В старости уже архиепископ Виталий признается: «Из всех церковных предметов, которыми я владел в течение моей церковной службы, сохранился у меня, как самое дорогое, наперсный крест, поднесенный мне — архимандриту от Волынского „Союза русского народа“». Но кто знает, как выглядел бы Союз, да и возник ли бы он вообще, без того толчка, который придал ему бешеный темперамент юного о. Илиодора, чьи заслуги в деле становления монархического движения на Волыни признавали и друзья, и недруги. «Кто, как не он, своими вдохновенными речами сплотил в патриотическую дружину многомиллионное население Волыни в те дни, когда все распадалось».

Почаевский год показал, что потенциал о. Илиодора огромен и ограничивать его деятельность масштабом одного монастыря, как и одной семинарии, — значит колоть орехи микроскопом. Паства молодого проповедника не сводилась даже к тем тысячам богомольцев, которые часами слушали его в Почаеве. Херсонский союзник И. Фоменко писал, что о. Илиодора «вся благомыслящая Русь признала великим народным вождем», а В. В. Оловенников между прочим заметил: «О. Илиодор и так знает, что на Руси Святой есть не один миллион почитателей, болящих всегда душой за его жизнь».

Характерно, что пребывание в стенах древнего и славного монастыря побудило о. Илиодора не к молитвенному, а к патриотическому подвигу. Гражданская позиция взяла верх над монашеством, да и над священством.

Однако за прошедший год о. Илиодор показал себя не только талантливым проповедником. Проявились тревожные признаки, в первую очередь, привычка к жестокости и брани.

«…эта ожесточенная политическая борьба чуть не лишила меня душевного равновесия, — писал Сергей Труфанов. — Из скромного, непритязательного монаха, которым я был тремя-четырьмя годами ранее, я превратился в монстра дерзости».

Почти то же самое ранее написала о знаменитом монахе сотрудница «Нового времени» С. И. Смирнова: «То, что вывело его из душевного равновесия и нанесло ему неизлечимую рану, многими переносилось сравнительно легко — это была наша несчастная война и последовавший за ней внутренний разгром России. Казак Труфанов постригся и с крестом в руках пошел на защиту своих святынь: Православной Веры, Царя и Родины. Кругом лилась кровь, и вид этой истекающей кровью родины распалял его ненавистью к врагам. … Своими угрозами он хотел только предупредить, а не вызвать кровопролитие. Но вид русской крови, которая лилась по-прежнему, застилал ему глаза туманом, и он уже не владел собой».

Итак, душевное равновесие утрачено до умопомрачения. Так думали многие лица, сталкивавшиеся с о. Илиодором. Сумасшедшим его называли и в духовном училище, и в семинарии, и в академии. Такое же обвинение между делом предъявил ему ярославский архиеп. Иаков. То же подозрение высказывалось в Синоде, которому преосв. Антоний затем докладывал (30.V.1907): «все литературные выступления иеромонаха Илиодора свидетельствуют о его истерической ненормальности, почему считаться с ним необходимо как с человеком наполовину невменяемым».

В начале 1907 г., когда о. Илиодор напечатал свои яркие программные статьи, прогрессивная печать сразу объявила его «не вполне нормальным психически».

«Читая его вопли и завывания, невольно думаешь, что кровожадным монахом давно пора заняться казенному психиатру…

… Душевная болезнь, известная в медицинской науке под названием „мания величия“, смотрит из каждой строчки статьи. Неужели благопопечительное синодальное начальство не хочет призреть явно страждущего монаха».

После IV Съезда объединенного русского народа и последовавших резких высказываний со стороны о. Илиодора к тому же выводу пришел В. М. Пуришкевич: «Отец Илиодор болен. Слишком сильное напряжение духовное сказалось на бедняге: он стал заговариваться».

О. Илиодор подобные обвинения отрицал, сославшись, между прочим, на то, что остановился у врача — у доктора Дубровина. Действительно, последний не замечал в нем признаков умопомешательства ни в то время, когда жил с ним под одной крышей, ни на IV Съезде.

Да и сам преосв. Антоний со временем отказался от версии о сумасшествии, придя к такой формуле: «Илиодор вовсе не изувер-невропат, а хитрый и расчетливый интриган». В те же дни этому мнению вторил сотрудник «Речи»: «если это и безумие, то безумие систематическое», как у Гамлета.