Яна Седова – Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1 (страница 5)

Юношеский облик, долго его не покидавший, дал недругам повод для насмешек: «С внешней стороны Илиодор производит весьма оригинальное впечатление. Он моложав до крайности, кажется совсем мальчуганом, на которого невзначай надели монашеский подрясник и клобук и пустили гулять по свету без няньки».

Его наружность современники обычно определяли как «приятную», с «русским лицом», которое, по выражению одного почитателя, было «полно духовной красоты».

Правда, одному репортеру показалось, что красота эта — не природная, а создана монашеским одеянием о. Илиодора: «Без клобука его лицо плоско и неинтеллигентно. Клобук, скрывающий лоб, дает иеромонаху некоторую тонкость очертаний и уничтожает странное впечатление карандашной обрисовки его маленьких рысьих глаз». Однако через шесть лет отсутствие клобука не помешало другому репортеру восхищаться «мужественной красотой» повзрослевшего Сергея Труфанова.

Когда некий «Н. Р.» в московской «Новой земле» назвал о. Илиодора некрасивым, тот равнодушно ответил: «Все это может быть и истинно, но разве для проповеди правды Христовой нужна красота?».

Даже недруг иеромонаха Стремоухов проговорился, что он был «довольно благообразным», но сразу спохватился и прибавил: «совершенно незначительной внешности».

«Маленькие» и «далеко расставленные» глаза о. Илиодора казались кому-то «рысьими», кому-то «почти китайскими», однако больше запоминалось их выражение. «Но что особенно выделяется в нем, так это его глаза — жгуче-черные, блестящие. Взгляд их, в молчаливом состоянии, — созерцательный, самоуглубленный, с поволокой, и блестящий, когда говорит». Герасимову тоже запомнились «блестящие глаза». В других словесных портретах они «необыкновенно вдохновенные», «горевшие, безумные», «необыкновенно острые, пронизывающие», «безумные пристальные»; отмечали также «быстрый и проникновенный взгляд».

Лицо иеромонаха обрамляли небольшая бородка и «роскошные, вьющиеся волосы», привлекающие внимание на всех его фотографиях с отроческих лет и до старости. Необходимость следить за такой пышной шевелюрой его удручала: «я также очень тягощусь тем, что приходится причесываться, и жду с нетерпением, когда вылезут у меня волосы и я брошу навсегда расческу».

О росте о. Илиодора сведения противоречивы. Кому-то он казался высоким, кому-то — среднего роста. О. Саввинский и вовсе в этом вопросе запутался: «Росту О. Илиодор выше среднего, а стройность стана и вообще, пропорциональность его сложения, гибкость — производят впечатление, что он выше среднего роста». Один американский репортер писал о 6 футах, то есть 183 см. Однако по известному снимку, запечатлевшему стоящих Заикина, Распутина и о. Илиодора, видно, что последний гораздо ниже борца, имевшего рост 186 см.

Фигуру иеромонаха описывали как «нервную и подвижную». «О своем оригинальном костюме он поминутно забывает, а молодая кровь играет, жизнь вертит его, горячит и делает его таким же подвижным, как играющий в бабки приготовишка».

Строгий пост и вообще аскеза, которой неукоснительно держался о. Илиодор, отразились на его наружности. Он утверждал, что в нем «всего три пуда» весу. Его описывали как «худощавого», «худого, кожа да кости», «с подвижническим, истомленным, бледным лицом». «Отец Илиодор производит сильное впечатление своим внешним видом монаха-аскета. Но когда он говорит, это впечатление усиливается», — говорил некий чиновник.

Обычная его беседа не слишком отличалась от его проповедей. Герасимов вспоминал о «горячей речи» иеромонаха: «В разговоре он все время сбивался на тон оратора, пересыпая свою речь цитатами из Священного Писания».

Как и в проповедях, в жизни о. Илиодор говорил «крикливо», что рождало бесчисленные недоразумения со случайными встречными, недоумевавшими, почему он на них кричит.

«Волнуясь, — писал С. Кондурушкин, — он кричит нервным голосом с металлическими нотами, делает сдержанные, обнимающие, как бы что-то вбирающие в самого себя жесты. И вдруг засмеется заразительно, ласково, совсем по-детски. Я думаю, смехом-то лично он более всего к себе располагает».

Тот же автор упоминал о «неожиданно детской, застенчивой улыбке» иеромонаха, и она действительно подкупала, по словам о. Саввинского: «Улыбка его, а улыбается он часто, невольно располагает к себе».

Прихожане говорили, что о. Илиодор «всегда смеется, всегда веселый», а позже Труфанова характеризовали как «большую часть времени смеющегося».

Его проповеди и речи щедро сдабривались остротами, да и в жизни он, не совсем еще расставшись с детством, был горазд на шутки. То полицию разыграет, то репортеров, то сыграет с певчими в прятки, то затеет между прихожанами сражение арбузными корками.

Наружность иеромонаха настолько не соответствовала созданному газетами образу ярого погромщика и скандалиста, что личное знакомство с ним приносило удивление.

«Я ожидал встретить экзальтированного монаха, вероятно, несколько озлобленного, должно быть очень нетерпимого, с мрачным огнем в глазах и гневной речью. Ничуть не бывало: предо мной оказался совсем еще молодой человек лет около тридцати, в простой рясе, с золотым крестом на груди и значком духовной академии у ворота. Приятное и открытое русское лицо, обрамленное небольшой бородкой, ласковая, какая-то детская улыбка и по-настоящему детские наивные зеленоватые глаза, речь быстрая, превосходного русского чекана, — вот каким оказался на самом деле непримиримый проповедник, про которого ходило столько вздорных слухов».

О. Илиодор подшучивал над впечатлениями своих новых знакомых: «Я чай, думали вы махину встретить, страшилище саженное?».

Болезненность и неутомимость

О. Илиодор отличался слабым здоровьем. Желудок, испорченный чрезмерным постничеством, так и остался больным, заставляя своего хозяина пить по две рюмки вина «Сан-Рафаэль» в день «стомаха ради», по слову апостола Павла.

Долгие проповеди для многотысячной аудитории принесли о. Илиодору еще одну хроническую болезнь — катар гортани (ларингит). Например, 23.VIII.1911 иеромонах не смог провести беседу с народом, сославшись на боль в горле.

Болезнь обострялась от сырости и табачного дыма. По этой причине иеромонах не выносил курящих и курения, хотя смолоду сам был не чужд этой привычке. «Отвращение к табаку и табачному дыму доходит теперь у него до болезненности, — писал биограф. — Он свободно переносит пыль, какую угодно духоту и вонь, но малейший запах табачного дыма причиняет ему сущую муку».

Подводя итоги своему служению, о. Илиодор, между прочим, отметил, что «расшатал только здоровье свое, истрепал нервы, испортил кровь, надорвал грудь и сердце».

Тем не менее, этот «очень болезненный юноша», как называл его преосв. Антоний, поражал паству своей неутомимостью. «Летом в процессиях приходится часто с ним ходить, — дополнил Косицын. — Жара, пыль, еле дышишь… Мы все — на вид куда крепче его, измотаемся вконец, с ног валимся, а он бежит, поет и хоть бы что… Сапоги у него на толстых подошвах, с гвоздиками, тяжеленные, а он их будто и не замечает…».

Порой казалось, что он не нуждается ни в отдыхе, ни в пище. «К нему по справедливости можно применить евангельское изречение, что он не от мира сего и пища телесная не составляет для него насущной потребности — у него есть духовная». Однажды он провел народное собрание прямо после Литургии, не заходя в келию: «Я вот забыл о том, что у меня есть живот, что ему надо хлеба, воды, я плюнул на свой живот». В некоторые дни «он буквально был неразлучен с народом, без сна, без пищи».

«Напряженное состояние вождя — его стихия; не делать он не может», — восхищался И. Ламакин.

Впрочем, о. Илиодор сознавал, что в конце концов его организм не выдержит перенапряжения. «Вот еще лет десять поработаю, а там — на покой: больше не хватит, сгорю», — говорил он в 1911 г.

Манера речи

С первых же публичных выступлений получивший известность как выдающийся проповедник, о. Илиодор обладал уникальным ораторским дарованием.

Он говорил со слушателями на их языке, который одновременно был и его родным языком, языком прямолинейного и бесхитростного донского казака. Это чувствовалось даже в выговоре, характерном малороссийском акценте: фрикативное «г», «у» вместо «в» («узяли», «у Царицын»), «хв» вместо «ф» («доктор Хвилимонов»).

Речь выдавала в нем человека, выросшего в деревне. Нередко он заимствовал образы из крестьянского быта: кабан, напавший на брошенного нянькой младенца, свинья, открывающая носом дверь хлева, другая свинья, залезшая в огород рыть капусту, чучело, распугавшее ворон и воробьев, и т. д.

О. Илиодор говорил так, как говорили на его хуторе, с соответствующей лексикой: «Смотрите: давно уже мы послали гласным московской думы телеграмму, а они до сих пор не могут очухаться: здоровую мы задали им толкоушину, а теперь дадим и пинка в спину!». От сложных терминов он сознательно отказался, нарочно избегая «употребления не только иностранных слов, но и литературных, мало употребляемых в обыденных разговорах».

О. Илиодор был воплощением человека, который, что называется, за словом в карман не лезет. Язык иеромонаха был удивительно меток. Насолившего ему городского голову о. Илиодор назвал «головой без мозгов», о владельце пароходства заметил, что он не поплывет на тот свет на своих пароходах, просил у благодетелей денег на борьбу с наследием гр. Л. Н. Толстого, поясняя, что «сожжет его учение, но не хватает дров», и т. д.