Яна Огребова – Сломанные зубья памяти (страница 1)
Яна Огребова
Сломанные зубья памяти
Глава 1. Грань дождевой воды
Туман цвета разбавленного молока висел над утренним Сеулом, заставляя даже самые яркие неоновые вывески круглосуточных магазинов выглядеть призрачно и отстранённо. Хэвон ненавидела утреннюю смену, но именно утренняя смена позволяла ей не пересекаться лишний раз с болтливой сменщицей Минджи, которая обожала обсуждать айдолов так, будто они её личные друзья. Хэвон не нужны были друзья, даже личные, даже воображаемые.
Магазин «24/7 Heaven» на углу узкого переулка жил своей тихой механической жизнью. Гудел холодильник с кимпабами и треугольными кимпаб-рисовиками, пахло раменом и старым пластиком. Хэвон скользнула за прилавок, поправила форменную красную бейсболку, спрятав под неё выбившиеся пряди обесцвеченных, почти белых волос. Отражение в тёмном экране выключенного монитора показало ей усталое лицо с острым подбородком и тенями под глазами — она выглядела именно так, как чувствовала себя: выцветшей и немного поломанной.
До университета оставалось два часа, которые она намеревалась провести в блаженном оцепенении, переставляя товар с истекающим сроком годности на полку «Скидка 50%».
Покупателей в такое время почти не было. Только старик, каждое утро бравший одну и ту же пачку сигарет и бутылку рисового пунша, нарушил монотонность. Он кивнул ей молча, она молча пробила товар. Их ритуал был идеален именно отсутствием слов.
Хэвон ценила тишину. Тишина не задавала вопросов, не требовала улыбаться и не лезла в душу. Она переставляла банановое молоко, когда в кармане завибрировал телефон. Мать. Снова. Хэвон сбросила звонок, даже не глядя на экран. Она знала, что там: «Когда ты заберёшь свои вещи?», «Ты должна понять отчима», «Мы семья». Семья, которая молча смотрела, как четырнадцатилетнюю Хэвон запирают в чулане за «дерзость», не была семьёй. Это была договорённость о совместном выживании, которую она расторгла в день своего совершеннолетия.
Она сунула в рот кислую конфету, чтобы перебить привкус тех воспоминаний. Кислота обожгла язык, возвращая в настоящее.
После смены, переодевшись в свой обычный мешковатый тёмный худи, Хэвон вышла на улицу. Город уже окончательно проснулся, наполнился шумом машин, криками доставщиков на скутерах и вездесущей музыкой из открытых дверей кафе. Хэвон плыла в этом потоке незамеченной тенью — именно так, как ей нравилось. Она зашла в библиотеку, но не смогла заставить себя читать «Историю корейской поэзии», тупо глядя в одну точку.
Вечером, когда фиолетовые сумерки снова опустились на город, принеся с собой мелкий, противный дождь, Хэвон возвращалась домой. Она снимала крошечную комнату в полуподвальном этаже старого здания, которую хозяйка гордо называла студией. Дождь барабанил по асфальту, стекал по узким переулкам, собираясь в мутные потоки у бордюров.
Хэвон почти бежала, накинув капюшон, когда поравнялась с буддийским храмом, спрятавшимся среди жилых башен. Обычно она проходила мимо, не замечая его, но сегодня резко остановилась. У входа стояла большая каменная чаша, наполненная дождевой водой. Поверхность её, вопреки падающим каплям, была идеально гладкой, как зеркало.
Хэвон замерла. Что-то было не так. Она сделала шаг ближе, вглядываясь в тёмную, маслянистую воду.
В чаше отражался храм, отражался кусок серого неба и отражалась она сама. Но как-то странно.
Хэвон наклонилась ниже, почти касаясь носом водной глади. Её дыхание должно было пойти рябью, но вода оставалась недвижимой. Девушка в отражении была одета не в тёмный худи, а в яркое, многослойное ханбок из бледно-розового и нефритово-зелёного шёлка, расшитое золотыми нитями. Волосы её, в реальности, собранные в небрежный пучок, в отражении были уложены в высокую, сложную причёску с длинной серебряной шпилькой, на конце которой дрожал крошечный цветок лотоса. Лицо было тем же — её лицо, но без тени вечной усталости, с выражением спокойной властности и какой-то потусторонней печали. Губы той, другой Хэвон, были тронуты алой помадой и едва заметно шевелились, будто она что-то беззвучно шептала.
Но самым жутким было не это. Глаза. В отражении они были полностью чёрными, без белков, и смотрели прямо на Хэвон. Взгляд был тяжёлым, пронизывающим, он словно вытягивал из неё душу. Хэвон почувствовала, как холод расползается от груди к кончикам пальцев, как застывает кровь в жилах. Ей показалось, что она слышит этот шёпот — не ушами, а где-то внутри черепа:
— Ты спишь. Слишком долго спишь.
Хэвон отдёрнулась, как от удара током, и с громким, судорожным вдохом выпрямилась. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах потемнело. Она инстинктивно зажмурилась на секунду, пытаясь унять дрожь в руках. А когда открыла глаза, всё было как обычно. Дождь барабанил по каменной чаше, разбивая поверхность воды на тысячу осколков, в которых отражался только хмурый вечерний свет и её собственный, перепуганный силуэт в мокрой толстовке. Никакого ханбока, никакой шпильки. Только старый камень и дождевая вода.
Хэвон выдохнула, и её дыхание наконец-то пошло облачком пара в сыром воздухе. Она огляделась. Улица была пустынна. Звуки города вернулись, давя на барабанные перепонки.
— Показалось, — прошептала она сама себе, но голос прозвучал хрипло и неуверенно.
Она заставила себя развернуться и пойти домой, но спиной всё ещё чувствовала этот чёрный, бездонный взгляд из отражения. Теперь мир казался ей хрупким и каким-то ненастоящим, словно декорация, за которой кто-то внимательно следил.
Глава 2. Лавка между
Серое утро встретило Хэвон мелкой моросью, барабанившей по козырьку бейсболки. Она снова стояла за прилавком «24/7 Heaven», переставляя бутылки с холодным чаем, и старалась не думать о вчерашнем вечере. О каменной чаше. О чёрных глазах в отражении.
«Показалось», — убеждала она себя, но пальцы помнили, как похолодели тогда, а в груди до сих пор сидел неприятный осадок — будто она проглотила что-то скользкое и оно до сих пор не провалилось в желудок.
После смены Хэвон бесцельно бродила по Инсадону, сама не зная зачем. Туристический район с его чайными, галереями и лавками традиционных ремёсел никогда её не привлекал — слишком шумно, слишком пёстро. Но ноги сами несли её мимо витрин с черепаховыми гребнями и бумажными веерами.
Дождь усилился, и Хэвон свернула в узкий проулок, срезая путь к автобусной остановке. Здесь пахло мокрой штукатуркой и жареным тофу. Она прошла мимо старой ханока с покосившейся табличкой, мимо облезлой стены, расписанной граффити и остановилась.
Между чайной «У старого колодца» и ремонтной мастерской появилось что-то новое. Хэвон была готова поклясться: ещё вчера здесь был просто глухой забор. А теперь — узкая деревянная дверь, выкрашенная в цвет индиго, с медной ручкой в форме лисьего хвоста. Над дверью висела табличка, написанная от руки, иероглифами, которые Хэвон с трудом, но разобрала: «Звуки, что мы потеряли».
Она нахмурилась. Лавка? Здесь? В этой дыре?
Любопытство пересилило. Хэвон толкнула дверь.
Внутри пахло старой бумагой, сандаловым деревом и чем-то ещё — сладковатым, как подгнившие персики. Помещение было крошечным: три шага в длину, два в ширину. Вдоль стен тянулись полки, уставленные странными предметами. Хэвон разглядела стеклянные банки с чем-то, похожим на светящийся туман, деревянные шкатулки с непонятными символами, старые кисти для каллиграфии, веера, колокольчики
За прилавком никого не было.
Хэвон сделала шаг вперёд, разглядывая содержимое ближайшей полки. Её внимание привлёк небольшой предмет — прозрачный шар размером с грецкий орех, внутри которого, кажется, шёл снег. Только снежинки падали вверх. Она протянула руку, но отдёрнула — слишком уж напоминало вчерашний дождь, который, как ей показалось на миг, тоже шёл не в ту сторону.
Она двинулась дальше, ведя пальцем по краю пыльной полки. И вдруг остановилась. Сердце пропустило удар.
На бархатной подушечке, в самом тёмном углу, лежал гребень.
Не новый, не блестящий. Старый, деревянный, с несколькими сломанными зубьями. Но Хэвон не могла отвести от него взгляд. Ей показалось — лишь на долю секунды — что гребень шевельнулся. Не физически. Скорее, он вздохнул. Как уставший путник, который наконец дождался попутчика.
Она не поняла, как её пальцы сомкнулись на деревянной дужке. Гребень оказался тёплым. Живым.
— Он тебя выбрал.
Голос раздался прямо над ухом, и Хэвон вздрогнула так, что едва не выронила гребень. Она резко обернулась.
За прилавком теперь стояла женщина — или не совсем женщина. Слишком бледная кожа, слишком длинные чёрные волосы, спускающиеся до самого пола, слишком старая одежда — многослойный ханбок цвета выцветшего индиго. Возраст её был неопределим: лицо гладкое, юное, но глаза — древние, как придорожные камни. Она не улыбалась.
Хэвон открыла рот, но не смогла выдавить ни звука.
Женщина смотрела на неё спокойно, без враждебности. В руках она держала курильницу, из которой вился тонкий дымок, пахнущий хризантемами.
— Простите? — наконец выдавила Хэвон. — Я просто
Женщина приложила палец к губам. Не шикнула, нет. Просто показала: здесь не принято говорить. Тишина — главный товар.
Хэвон замерла с гребнем в руке. Ей захотелось положить его обратно, извиниться и выбежать на улицу, подальше от этой странной лавки и её странной хозяйки. Но пальцы отказывались разжиматься. Гребень лежал в ладони, тёплый, почти горячий, и Хэвон вдруг ощутила внутри странную, ничем не объяснимую правильность происходящего. Будто она нашла то, что искала всю жизнь, сама того не зная.