Яна Марс – Мой босс: Искушение соблазном (страница 19)

— Передай ей, что у меня все хорошо. И что я сам могу о себе позаботиться, — отрезал Марк. Его лицо было каменной маской, но Ариана, стоя так близко, чувствовала, как напряжены все его мышцы. Он был как тигр, готовящийся к прыжку, и каждый его нерв был натянут до предела.

— Не сомневаюсь, — Милана сделала маленький глоток из бокала, ее глаза-леденцы снова вернулись к Ариане, изучая, оценивая, находя слабые места. —Марк всегда умел окружать себя… талантливыми сотрудниками. Надеюсь, ты справляешься с его непростым характером, милая.

Слово "милая" прозвучало как пощечина — снисходительной и унизительной.

— Справляюсь, — ответила Ариана, заставляя свой голос звучать ровно и уверенно, хотя внутри все клокотало от ярости и унижения. Она чувствовала себя девочкой, которую покровительственно похлопывают по голове.

Милана продержалась еще несколько минут, изливаясь в сладких, натянутых воспоминаниях об "их общем прошлом", бросая на Марка взгляды, полные скрытого смысла и невысказанных претензий. Он отвечал односложно, его раздражение становилось все более очевидным, прорываясь сквозь тонкую пленку светских приличий. Наконец, с легкой насмешливой улыбкой, словно удовлетворив свое любопытство, она удалилась, оставив после себя шлейф дорогих духов и ощущение тяжелой, невысказанной угрозы, витавшей в воздухе, как ядовитый запах.

Остаток вечера Марк был мрачен и молчалив. Он отдалился от нее, его взгляд стал отсутствующим, устремленным в какую-то внутреннюю бездну. Он уехал с мероприятия, даже не дождавшись окончания аукциона, резко бросив Ариане через плечо: — Машина ждет. Идем"

В салоне автомобиля царила гнетущая, звенящая тишина. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, с закрытыми глазами, но по напряженным мышцам его челюсти было видно — он не спит. Он борется с демонами, которых пробудила эта встреча.

—Кто это?, — не выдержала наконец Ариана, глядя в темное, искаженное каплями дождя окно. Ее голос прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций.

— Никто. Незначительный персонаж, — отрезал он, не открывая глаз. Его голос был плоским и окончательным, не оставляющим пространства для дискуссий.

— Она явно так не считает, — ревность, горькая и едкая, подступила к горлу, заставляя слова звучать резче, чем она хотела.

— Не неси ерунды, — его голос был резким, как лезвие. Он открыл глаза и уставился на нее, и в его взгляде читалось раздражение. — У нее были какие-то иллюзии. Они не имеют ко мне никакого отношения. И уж тем более к тебе.

Он явно лгал. Или умалчивал. Напряжение, с которым он реагировал на Милану, было слишком сильным, слишком личным для"незначительного персонажа". Это была не просто досада от встречи с надоедливой знакомой. Это было нечто глубже, темнее. Ревность вгрызалась в Ариану острыми клыками, отравляя все внутри. Сколько таких "Милан" было в его жизни? Женщин из его круга, красивых, уверенных, знающих его годами, связанных с ним общим прошлым, общими семьями, общим социальным слоем, к которому она никогда не принадлежала?

25. Откровения

Он привез ее к себе. Войдя в пентхаус, он с силой швырнул ключи на полку, и они с грохотом отскочили на пол, разлетевшись металлическим звоном по стерильной тишине прихожей. Этот звук был финальным аккордом того фальшивого спектакля, из которого они только что сбежали. Он, не глядя на нее, прошел в гостиную, срывая с себя смокинг и бросая его на диван. Ариана осталась стоять в прихожей, чувству себя лишней, униженной и глубоко несчастной.

Она была всего лишь побегом от реальности, принесенным в эту стерильную крепость, временным утешением, в то время как за ее стенами существовал целый мир, полный женщин вроде Миланы — женщин, которые считали его своей законной собственностью по праву рождения, денег и общего прошлого. Она чувствовала себя самозванкой в собственном теле, в этом платье, которое он выбрал, словно наряжая куклу для выхода в свет.

И тут Марк остановился и обернулся. Его лицо было странным — с одной стороны, на нем читалась все та же ярость, а с другой — какое-то новое, незнакомое выражение, почти растерянность. Гнев внутри боролся с другой эмоцией.

— Подожди здесь, — приказал он, и его голос на мгновение сорвался, выдав внутреннюю дрожь. Он скрылся в кабинете, захлопнув за собой дверь с приглушенным щелчком, который прозвучал оглушительно в звенящей тишине.

Она стояла, не зная, что делать, прижимая ладони к горящим щекам, готовая вот-вот разрыдаться от обиды, злости и этой разъедающей, ядовитой ревности, которая разливалась по венам, отравляя каждую клеточку. Она представляла его с Миланой. Представляла их вместе на каких-то светских раутах, в объятиях друг друга, и каждая такая картинка причиняла ей почти физическую боль.

Через несколько минут Марк вернулся. И в его руках был огромный, роскошный, поразительный букет ирисов. Не роз, не лилий, не тех банальных цветов, что дарят всем подряд, а именно ирисов — элегантных, строгих, царственных, с их бархатистыми, загадочными лепестками, окрашенными в глубокие, почти мистические сине-фиолетовые тона. Они были невероятно красивы и так ему подходили — сдержанно, изысканно.

Он протянул его ей, почти тыча ей в грудь, его движения были резкими, угловатыми, выдавшими его смущение.

— Чтобы ты не задавала глупых вопросов, — произнес он, и в его голосе прозвучала не привычная грубость, а какая-то смущенная, почти юношеская неуверенность. Он смотрел куда-то мимо нее, в стену, и его уши, что было заметно даже в полумраке прихожей, пылали ярким румянцем. Этот румянец растрогал ее больше, чем любые самые красивые слова.

Ариана взяла букет, он был тяжелым и ароматным, с влажным, земляным запахом. Ее злость и ревность мгновенно растаяли, сменившись щемящей, болезненной нежностью. Этот жест был таким несвойственным ему. Таким уязвимым и неловким. Он не умел извиняться словами, не умел объяснять свои чувства, но он принес ей цветы. Когда он успел заказать их? И спрятать в кабинете. А главное — зачем? Чтобы откупиться? Или чтобы доказать что-то самому себе?

Ариана взяла букет, он был тяжелым и ароматным. Ее злость и ревность мгновенно растаяли, сменившись щемящей, болезненной, всепоглощающей нежностью. Этот жест был таким несвойственным ему. Таким уязвимым и неловким.

Когда он успел заказать их? И спрятать в кабинете, на случай, если она ему понадобится? Если ему понадобится этот жест? А главное — зачем? Чтобы откупиться? Чтобы замять неприятный разговор? Или чтобы доказать что-то самому себе? Что она для него не просто "ассистент"? Что Милана и вправду не имеет значения? В этом жесте был крик его души, которую он так тщательно скрывал ото всех, и в том, что он показал ее ей, она увидела бездну доверия.

Ариана подняла на него глаза, и в них стояли слезы, но это были слезы облегчения и какой-то горькой радости.

— Спасибо, — прошептала она, и ее голос дрогнул.

Он молча подошел, взял ее за подбородок, заставив ее смотреть на себя, и поцеловал. Уже не с яростью, не с желанием пометить свою территорию, а с той самой обреченной, беззащитной нежностью, что появлялась у него в самые неожиданные, самые искренние моменты. Поцелуй был долгим, сладким и горьким одновременно, полным немого вопроса и такого же немого ответа.

— Она ничего не значит, — тихо, почти неслышно сказал он, отрываясь от ее губ и глядя ей прямо в глаза. Впервые за весь вечер он был с ней абсолютно честен. В его взгляде не было ни лжи, ни уклончивости. Была лишь усталая, сияющая правда.

— Она ничего не значит, — тихо, почти неслышно, выдохнул он, отрываясь от ее губ и глядя ей прямо в глаза. Его взгляд был чистым, прозрачным, лишенным привычной стальной брони. Впервые за весь вечер он был с ней абсолютно честен. В его взгляде не было ни лжи, ни уклончивости, ни игры. Была лишь усталая, сияющая, оголенная правда, которая стоила больше тысячи слов и оправданий.

Он подхватил ее на руки, букет выпал у нее из пальцев на пол, рассыпаясь сине-фиолетовыми, бархатными лепестками по темному полированному камню. Он понес ее в спальню, и на этот раз все было иначе. Не было яростного желания стереть следы чужих взглядов, не было отчаянной попытки доказать свою власть или заглушить собственные демоны. Была медленная, почти романтическая, бесконечно терпеливая нежность.

Он раздевал ее, целуя каждую освобожденную от ткани часть тела, он шептал ей на ухо слова, лишенные привычного сарказма и жесткости, — простые, искренние, почти наивные комплименты, от которых ее сердце сжималось и плавилось одновременно.

— Ты так пахнешь… теплом, — прошептал он, зарываясь лицом в ее волосы, и это было самым большим признанием, какое она от него слышала.

И когда они слились в темноте, это было не бегство от реальности, не попытка забыться, а, казалось, единственное по-настоящему реальное, что у них было. В этой близости, в этих тихих вздохах и нежных прикосновениях, Ариана на мгновение позволила себе поверить, что его слова — правда. Что Милана и вправду "ничто". Прошлое, не имеющее силы. И что эти цветы, эта ночь, этот человек, сбросивший на мгновение все свои доспехи, — ее настоящее и, возможно, будущее.

Но глубоко внутри, в самом темном, самом защищенном уголке ее сердца, тень от улыбки той женщины, холодной и уверенной, продолжала холодить душу, напоминая, что в мире Марка Вольского ничто не бывает просто так, и за каждым жестом скрывается бездна невысказанных историй и неразрешенных конфликтов. И эта тень шептала ей, что однажды этой бездне придется взглянуть в лицо.