Яна Марс – Мой босс: Искушение соблазном (страница 16)

Ее ладонь на его щеке стала тем катализатором, что окончательно разрушил последние преграды. Его ответный поцелуй был уже не стремительным натиском, а медленным, глубоким погружением, полным какой-то обреченной, почти болезненной нежности. В нем было признание — признание в том, что это больше, чем просто страсть, что это вышло далеко за рамки "ошибки" или "несдержанности".

Когда Марк наконец оторвался, его дыхание было прерывистым, а глаза, темные и бездонные, искали ответ в ее взгляде. Он не нашел там ни страха, ни сомнений — лишь такое же всепоглощающее желание и принятие. Это стало последним сигналом.

Одной рукой он смахнул со стола папки и документы, которые с глухим стуком упали на пол. Звук падающих бумаг в гробовой тишине кабинета прозвучал как выстрел, возвещающий конец одной жизни и начало другой. Он посадил Ариану на край стола, встав между ее расставленных ног. Его руки скользнули под ее блузку, ладони, горячие и шершавые, прикоснулись к обнаженной коже на талии, заставив ее вздрогнуть и выдохнуть его имя.

Марк снова захватил ее губы в поцелуй, пока его пальцы ловко расстегивали пуговицы на ее блузке. Каждое прикосновение было одновременно грубым и бесконечно бережным, будто он боялся и не мог остановиться одновременно. Ткань с шелестом соскользнула с ее плеч, упав на стопку отчетов. Прохладный воздух кондиционера ударил по горячей коже, но его взгляд был жарче любого огня.

— Ты так прекрасна, — прошептал он хрипло, его губы спустились с ее губ на шею, к ключице, оставляя влажный, пылающий след. — Я сходил с ума все эти дни, глядя на тебя, зная, что не могу прикоснуться.

Ее собственная смелость удивляла ее. Руки, дрожавшие всего несколько минут назад, теперь сами потянулись к его рубашке, срывая ее с плеч, жаждая ощутить под ладонями напряжение его мышц, тепло его тела. Каждое открытие — его, ее — было как срывание печати, как шаг в запретную, ослепительную реальность.

Стыд должен был сжечь ее изнутри, но его было не было. Было только ожидание. И желание. Острый, мучительный восторг от того, что Железный Король, всегда контролирующий себя, сейчас смотрел на нее с таким голодом, что, казалось, готов был поглотить ее целиком. Он не заставил себя ждать. Он был и исследователем, и завоевателем, и она с радостью отдавала ему всю себя.

— Ариана… — ее имя на его устах звучало как молитва и как проклятие.

Это была не просто физическая близость. Это было сражение и капитуляция одновременно. Падение крепостей, стены которых рухнули под напором взаимного влечения. Она видела, как исчезает его маска, как его лицо искажается не контролируемой страстью, а настоящей, животной, необузданной эмоцией.

Скоро и его контроль начал трещать по швам. Она отвечала ему, ее тело, забывшее обо всем на свете, знало только его — его запах, его голос, шепчущий ей на ухо какие-то бессвязные, обжигающие слова на грани бранных и нежных. И в этот момент она поняла, что добилась невозможного — она заставила Марка Вольского потерять контроль над собой.

Взрыв наслаждения накрыл ее внезапно, волной сокрушительной силы, вырывая из груди сдавленный крик, который он заглушил своим поцелуем. Ее тело содрогнулось в конвульсиях, и это стало последней каплей для него.

Они замерли на несколько долгих минут — он, опершись на стол и тяжело дыша, она, все еще обвив его руками, чувствуя, как безумная дрожь медленно отпускает ее тело. Тишину нарушали лишь их прерывистые вздохи.

Он медленно поднял голову и посмотрел на нее. Его взгляд был другим — тяжелым, задумчивым, лишенным былой ясности. В нем не было ни сожаления, ни торжества. Было нечто более сложное и пугающее. Признание в том, что ничего не закончилось. Что все только начинается.

Марк не спрашивал больше ни о чем. Не говорил об отеле. Не говорил о работе. Одной рукой он поправил сбившуюся на ней прядь волос, его пальцы дрожали. Затем, молча, он начал помогать ей одеваться. Его движения были медленными, методичными. Он поднял с пола ее блузку, аккуратно вдел ее руки в рукава, застегнул пуговицы, одна за другой, его пальцы ненадолго задерживались на каждой. Каждое прикосновение было теперь не жгучим, а каким-то… утверждающим. Как будто он заново познавал границы ее тела, но уже с правом собственности.

Когда она была одета, он отошел на шаг, все еще тяжело дыша. Он посмотрел на погром на своем столе, на сброшенные на пол документы, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на изумление перед тем хаосом, что они вдвоем сотворили.

— Идем, — наконец сказал он, и его голос был хриплым от страсти и усталости. Он не взял ее за руку, но его взгляд был приказом, от которого нельзя было отказаться. Он поднял с пола их пиджаки, накинул пиджак ей на плечи, а свой надел на голове тело.

Марк повел ее к лифту, ведущему на его личную парковку. Двери закрылись, и Ариана, глядя на его отражение в блестящих металлических стенах, поняла, что обратного пути нет. Они перешли грань, за которой не было ни начальника, ни подчиненной, ни обид прошлого, ни планов на будущее. Было только "после". И это "после" было одновременно самым страшным и самым желанным, что случалось с ней в жизни.

21. Вне офиса

Лифт плавно опустился на подземную парковку, и его черный автомобиль, бесшумный и мощный, как его владелец, умчал их из мира стекла и бетона в неизвестность. Ариана сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, не в силах осмыслить произошедшее. Ее тело все еще помнило каждый его жест, каждый вздох, каждое прикосновение. Оно жило своей собственной, отдельной от разума жизнью, и в этой жизни царили тепло, слабость и странное, непривычное чувство покоя.

Они ехали молча. Марк не включал музыку, не задавал вопросов. Его правая рука лежала на рычаге коробки передач, и она ловила себя на мысли, что хочет снова прикоснуться к ней, просто чтобы убедиться, что он реальный, что все это не сон.

Машина остановилась у неприметного, но внушительного жилого комплекса в одном из тихих переулков близко к центру города. Марк провел ее через холл, где дежурный администратор почтительно кивнул, не выражая ни малейшего удивления, к лифту, обшитому темным деревом. Лифт поднялся прямиком на пентхаус.

Когда дверь открылась, Ариана замерла на пороге.

Перед ней открылось огромное пространство в стиле хай-тек. Много стекла, хромированного металла и темного, отполированного до зеркального блеска камня. Все было безупречно чисто, расставлено по линеечке, и дышало таким ледяным, стерильным совершенством, что на мгновение ей показалось, будто они просто переехали в другую, более просторную версию его кабинета. Ни одной лишней детали, ни намека на личную жизнь. Это была не квартира, а архитектурный манифест тотального контроля. Ариана не чувствовала запаха дома, лишь немного пахло его парфюмом.

— Входи, — голос Марка прозвучал сзади, заставив ее вздрогнуть.

Она сделала шаг внутрь, чувствуя себя незваным, чужеродным элементом в этой безупречной системе. Он бросил ключи на полку у входа и, не глядя на нее, направился к огромной панорамной окну, открывавшей вид на ночную Москву.

— Само воплощение уюта, — прошептала Ариана себе под нос, но он, кажется, услышал. Его плечи чуть дрогнули.

Она не знала, что делать дальше. Стоять посреди этой стерильной роскоши было невыносимо. В кабинете была страсть, был азарт нарушения правил. Здесь же, в этой идеальной пустоте, их близость вдруг показалась ей чем-то постыдным, случайным пятном на безупречном костюме его жизни. Он обернулся. Его взгляд был усталым, но более спокойным, чем она видела его когда-либо.

— Расслабься, Ариана. Я не укушу, — в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая усталая усмешка. Он подошел к холодильнику.

— Воды?

Она просто покачала головой, не в силах вымолвить слово. Он налил себе, залпом выпил, поставил бокал. И затем, наконец, посмотрел на нее по-настоящему. Его глаза медленно скользнули по ее растрепанным волосам, по ее лицу, по блузке, которую он сам застегивал всего час назад.

— Пойдем, — сказал он тихо и, повернувшись, пошел по коридору.

Она последовала за ним, как загипнотизированная. Он привел ее в спальню. Та же строгая эстетика, огромная кровать с белоснежным бельем, больше похожая на алтарь, чем на место для сна. Но здесь, в полумраке, приглушенном свете, все казалось немного мягче.

Он остановился перед ней и медленно, давая ей время отстраниться, снова принялся расстегивать пуговицы на ее блузке. Но на этот раз в его движениях не было прежней стремительности. Была какая-то новая, незнакомая нежность. Каждое прикосновение его пальцев к коже было вопросом и утверждением одновременно. Он словно заново открывал ее для себя, без ярости и отчаяния, с почти благоговейным вниманием.

Одежда снова упала на пол, но на этот раз не была сброшена в порыве страсти. Он аккуратно сложил ее на стул. Его собственная одежда последовала за ней. И когда они оказались в центре этой огромной кровати, все изменилось.

Его прикосновения стали другими. Медленными, исследующими, бесконечно терпеливыми. Он не спешил, словно боялся упустить малейшую деталь. Его губы находили каждую родинку, каждую веснушку, каждый крошечный шрам, о котором она сама забыла, и посвящали ей мгновение, делая ее единственной и важной. Он шептал что-то, слова, лишенные привычной ему резкости, — обжигающие комплименты, нежные вопросы на грани слышимости.