Яна Летт – Сердце Стужи (страница 75)

Брови Харстеда взметнулись вверх. Корадела скрипнула зубами так громко, что Омилии показалось: все у помоста услышали.

Дерек ахнул и кинулся к ней.

– Омилия… вы споткнулись? Вы в порядке?

Омилия не без удовольствия с силой оттолкнула его руки и воскликнула:

– Не трогайте меня, Дерек! Пожалуйста, не надо! Я взываю к людям Мира и Души.

Даже издалека ей было видно, каким весельем сверкают глаза Биркера, и это придало ей сил.

– Этот день должен был стать днём моей радости… но станет днём моего позора! – сказала она громко – и отметила, как одно за другим замирают лица людей у помоста, открываются рты, широко распахиваются глаза. Все смотрели только на неё. Может, она переборщила? В конце концов, о чём-то подобном она читала только в любовных романах. Люди в реальной жизни не падали на колени перед двором, не заламывали руки, заливаясь слезами… Впрочем, ни одной слезинки ей пока что выдавить не удалось. – Мне жаль огорчать вас, матушка, и вас, господин Раллеми, но я, право же, никак не могу стать вашей женой! Это было бы… противно Миру и Душе! – Служители послушно ахнули, будто хор в театре.

– Омилия! Немедленно прекрати, – громко, отчаянно прошептала Корадела. Наследнице больше не нужно было смотреть на неё, чтобы вообразить выражение лица. К лучшему – оно бы, должно быть, лишило её решимости.

– Я бы рада, но… не могу, мама. Прости меня. Я не могу начинать супружество с обмана – и, кроме того, не могу позволить, чтобы из-за моего молчания погиб невинный человек!

С момента начала её выступления в парке и без того было тихо – но теперь молчание стало таким плотным, что его, наверное, можно было разрезать ножом.

Кажется, единственным звуком, нарушающим его, было шумное дыхание отца Дерека Раллеми. Омилия понадеялась, что его не хватит удар – или на её совести и вправду окажется чья-то гибель.

– О чём вы говорите, Омилия? – сказал мягко служитель Харстед. Его глаза перебегали с неё на Кораделу – он явно просчитывал возможные варианты, думал, как поступить.

– Об Эрике Строме, – выдохнула Омилия, и кто-то в толпе ахнул. – Его приговорили к смерти по обвинению в ужасных преступлениях, но он не виновен. Я знаю это, как никто другой, ведь я… я… я знаю, где он был ночью, когда были убиты Лери и Рамсон! – Возможно, в иной жизни она могла бы стать недурной актрисой. Стоявший ближе к ней законник Химмельнов, бывший седобородым старцем столько, сколько она себя помнила, неприлично разинул рот. Биркер беззвучно поаплодировал – оставалось надеяться, что мать не заметила.

– Теперь ты видишь, Дерек? – сказала она, поворачиваясь к нему – раздался треск ткани; кажется, платье зацепилось за недостаточно пригнанную доску. Определённо, матери не стоило так спешить. – Я не могу быть твоей женой. Счастлива была бы, но не могу… я должна покаяться, должна очиститься перед Миром и Душой, и тогда, может быть, позже, если твоя семья ещё пожелает принять меня…

– Неслыханно! – вскричал отец Раллеми, густо краснея. – Корадела… пресветлая госпожа, что это такое? – он смотрел на Омилию так, будто вместо неё на помосте очутилось вдруг перед ним гадкое, скользкое насекомое.

Она посмотрела на Дерека – он, в отличие от отца, был бледен и тих. Его губы дрожали, и впервые Омилия вдруг ощутила укол настоящего раскаяния. Если этот парень не круглый дурак, он успел узнать её достаточно, чтобы понять: она ломает комедию. И уже зная, что собирается делать, она выслушивала его бесконечные признания в преданности…

Справедливости ради, его было не остановить.

– Извини, – прошептала она одними губами, но Дерек будто не слышал.

– Наследнице, видимо, нехорошо, – произнёс служитель Харстед, хмурясь. – Мы перенесём обряд. Невестам часто бывает страшно перед…

Но служители, стоявшие перед помостом, зашумели, забурлили – именно на это Омилия и рассчитывала, именно за этим они были ей нужны. Далеко не все из них были преданны Кораделе и Харстеду больше, чем Миру и Душе.

Даже среди верховных служителей встречались поистине верующие.

– Наследница обратилась к людям Мира и Души, – сказал один из них, делая шаг вперёд. – Наш долг – её выслушать.

– Пусть она говорит.

– Служитель Харстед…

Они заговорили разом, совершенно позабыв об «умирающем» Биркере, которого должны были сопровождать.

– Благодарю вас! – сказала Омилия, на всякий случай не поднимаясь с колен и повышая голос. – Будучи верной слугой Мира и Души, я не могу молчать о грехе, когда речь идёт о спасении… то есть молчать, конечно, и без того не стоило… – она сбилась, откашлялась – сухим от страха ртом. – Словом…

Первый споривший с Харстедом служитель пришёл ей навыручку.

– Смелее, дитя. Верно ли мы все понимаем, что вы состояли в… близкой связи с ястребом Эриком Стромом?

– Именно так, – выдохнула Омилия с облегчением. – Верно. В очень близкой.

– И в ночи совершения убийств Эрик Стром… был с вами рядом?

– Да.

– И вы готовы поклясться в этом на незримых святынях Мира и Души, перед всеми нами?

Омилия закусила губу, а потом с трудом выдохнула через стиснутые зубы.

– Да. Да, я готова.

Пальцы Омилии дрогнули, пока она чертила в воздухе знак незримых святынь, и губы, шепчущие слова клятвы, как будто похолодели… Уже в детстве она пришла к выводу, что все россказни о Мире и Душе – сказочки, нужные для того, чтобы держать людей в повиновении. Верить в них – примерно такая же глупость, как верить в то, что незримые святыни действительно находятся под рукой у любого верующего ровно тогда, когда надо на чём-то поклясться…

И всё же отчего-то Омилии стало не по себе.

Клятвопреступница.

Но разве поклясться в любви и верности тому, кого не сможешь полюбить, кому не станешь хранить верность, – не худшее преступление?

Если Мир и Душа всё же реальны – как бы, интересно, они рассудили?

– Нет! – это был Дерек, но смотрел он не на неё – на своего отца. – Отец, это… не слушайте её. Это не имеет значения. Ведь так?

– Это скандал, позор, – буркнул динн Раллеми, не глядя больше ни на наследницу, ни на сына. – Эта помолвка не может состояться. Уж точно не теперь.

Важное уточнение. Несмотря на всю религиозность динна Раллеми, несмотря на публичный скандал, желание породниться с Химмельнами всё ещё может оказаться сильнее прочих соображений… Но отсрочка – лучше, чем ничего.

Скоро отец вернётся – и тогда этой свадьбе точно не бывать.

Корадела что-то говорила, сбивчиво, зло, торопливо… Но Омилия уже знала: мать проиграла. При всех служителях, при законниках и знатных диннах даже она не решится подвергнуть сомнению священную клятву наследницы Химмельнов. Можно было бы, наверное, попытаться убедить всех, что Омилия тронулась умом… Но как тогда разыгрывать карту безумной дочери в дальнейшем?

Кто-то вдруг коснулся её руки, помог встать – и Омилия увидела холодные, как лёд, глаза того самого, первого служителя, морщины в уголках губ, жёсткую складку улыбки.

– Вы не должны сомневаться в себе, пресветлая. Это был правильный поступок… Милость же Мира и Души безграничны. Вы будете прощены.

«Вот и отлично».

– Не страшитесь будущего. Меня зовут служитель Маттерсон. Позвольте предложить вам своё руководство… на долгом пути покаяния, что предстоит вам прежде, чем ваше имя вновь станет чистым, как капель.

Не было печали – но этого следовало ожидать. По крайней мере, кто угодно лучше, чем служитель Харстед. Этот уж точно не будет докладывать матери о каждом её шаге… более того, может стать её союзником.

– Спасибо вам, служитель Маттерсон. – Омилия склонила голову, стараясь выглядеть благонравнее некуда. – Под руководством Мира и Души мне нечего страшиться.

Бесконечные поучения матери не прошли даром. Кажется, Омилия научилась отменно лицемерить.

Омилия повернулась к законнику Химмельнов – тому самому, с седой бородой, – который всё ещё стоял у помоста с разинутым ртом.

– Прошу вас, отправьте людей в крепость Каделы, – сказала Омилия тоном, который должен был напомнить всем здесь, что – прегрешения прегрешениями – она всё ещё остаётся наследницей Кьертании, одной из Химмельнов. Законник моргнул и закивал:

– Да… госпожа? – Но смотрел он не на Омилию.

В чём Кораделе было не отказать, так это в умении владеть собой – незаменимом для жизни во дворце качестве. Её лицо снова было почти спокойно – немного тщательно выверенного расстройства, немного тревоги, немного печали.

Разочарованная мать, переживающая владетельница…

Омилии страшно было представить, какой она станет, когда они останутся один на один.

– Это дело охранителей, господин Родт. Если алиби, данных моей дочерью, будет достаточно… полагаю, господину Строму запретят покидать город до окончания расследования… Но, разумеется, он будет освобождён из крепости.

Законник кивнул и поклонился.

Несостоявшаяся помолвка завершилась полнейшей сумятицей. Корадела что-то вполголоса говорила динну Раллеми, и тот становился всё краснее и краснее с каждым новым словом. Его жена что-то шептала Дереку, гладила сына по руке. Утешала – но и смотрела с опаской, будто боялась – отпусти, и он тут же бросится к осрамившей себя Омилии Химмельн под ноги.

У неё на груди лежал начищенный до блеска храмовый знак.

– …если бы всё прошло тихо… но…

Омилия перевела дух, всё ещё не веря в успех. Если бы не служители – десятки неподкупных свидетелей, оказавшихся здесь благодаря Биркеру, – скандал бы наверняка замяли. Корадела права была, говоря, что любой из диннов возьмёт с её руки сколь угодно гнилое яблоко… Но то, что случилось, выходило за рамки мелких грешков, дозволенных любому высокородному отпрыску.