Яна Летт – Сердце Стужи (страница 39)

Мы весь вечер говорили об отце, и Барт заплакал. И тогда я тоже заплакал – первый раз за всё время, и мне стало немного легче.

Думаю обо всём, что случилось, снова и снова. Я уверен, что это не случайность.

Центр. Погибает мама.

Папа подозревает, что её убили…

Он говорил об этом с Бартом. Может, с кем-то ещё. Наверное, пытался что-то сделать.

Он часто уходил по вечерам. Откуда мне знать наверняка, куда?

И вот его тоже нет. Барт говорит, что это несчастный случай. Что Ранорик, ястреб отца, видел всё чётко. Барт сказал, что мы можем съездить к нему, если я захочу.

Он-то видеть меня не хочет. Барт говорит, что он чувствует себя слишком виноватым передо мной.

Я думал, ястребы должны быть самыми смелыми, но они такие же, как все.

Я уверен, что их обоих убили, а всем как будто плевать.

Даже Барту, который только утешает и успокаивает…

Мне не нужно ни утешений, ни сочувствия.

Рано или поздно я узнаю, кто виноват. И тогда я всё сделаю. Сделаю всё, чтобы…

Ранорик был пьян, и мы не так много из него вытянули.

Но теперь я думаю: может быть, Барт прав. Может, это и вправду был несчастный случай. Ранорик в этом точно уверен… Я знаю, он не лгал.

Ночью снова слышал их голоса. Не знаю, что думать.

Может, Барт прав, и я просто должен двигаться дальше. Может быть, они хотели бы от меня именно этого.

К нам опять приходила Лорна. Говорила, что всегда любила меня и была мне другом, что делала всё, чтобы оградить меня от всего, чего только можно. Что и теперь моя помощь очень пригодилась бы в центре. Спрашивала, не хочу ли я приходить иногда. Я сказал, что никогда больше не приду.

Сегодня говорили с Бартом. Он сказал: у нас проблемы.

Говорит, тогда, в центре, под Арками, они выяснили, что уровень моего усвоения колоссален.

Барт сказал, что родители не хотели говорить мне об этом, но что мама забеременела мною, когда выходила в Стужу, – и какое-то время продолжала службу, скрывала, что ждёт ребёнка.

Люди в центре изучали и её, и меня, потому что я – «исключение». Наверное, хотели понять, как это повторить.

В принципе, Барт меня не удивил. Я давно подозревал что-то подобное.

Барт сказал, они очень хотят продолжить изучать меня теперь, когда я повзрослел, и не знают, как меня убедить.

Сказал, просто так они не отстанут.

И поэтому предложил, если я захочу, конечно, начать службу в Стуже. Сказал, что убедил Десять сделать для меня исключение. Они уважали моих родителей и согласились.

Я сказал, что отец и мама этого бы точно не одобрили.

А Барт – что это будет не совсем настоящая служба. Что я мог бы начать учиться при Гнезде, а люди из центра наблюдали бы время от времени за тем, как Стужа влияет на мой организм. Что тогда, если мы всё сделаем быстро, я стану препаратором, а препараторы защищают друг друга.

Я спросил: как защитили мою мать?

Но Барт ответил, что она, родив меня, перестала служить.

Но я, если начну, уже не закончу, пока не истечёт семилетний срок – это закон, а за это время многое может измениться. Так что центр можно будет смело послать к дьяволам.

Он сказал, если не соглашусь, они наверняка обратятся к Совету, а может, и к владетелю. Что они могут попробовать забрать меня у него.

Сегодня я впервые увидел Стужу, убившую моих мать и отца.

Стужа… Прекрасна.

Ужасна и прекрасна разом.

Теперь я понял, кто говорил со мной. Всё это время – она, это была она.

Мне придётся делать всё, чтобы вернуться туда опять.

Я полюбил её с первого взгляда. Впервые за долгое время я не чувствовал себя одиноким. Я летел. Мне было тепло, пока кругом царил ни с чем не сравнимый холод. Я видел звёзды – те самые звёзды. Они улыбались мне, как старому другу.

Они шептали мне: «Эрик», и мне показалось, что я слышу мамин голос.

И я возненавидел Стужу с первого взгляда – за то, что полюбил. Полюбил её, ту, что отняла у меня самое дорогое.

Эрик Стром. Жажда

Эрик Стром не бывал в Зверосаде давным-давно, со времён собственного детства, и сейчас, идя по аккуратной дорожке, посыпанной гравием, вслед за Ласси и Адой Хальсон, думал о том, что вполне обошёлся бы без этого нового визита.

Всё здесь напоминало о прошлом. Даже речной бык выглядел точно так же, как тот, у загона которого он мог часами крутиться с блокнотом для рисования и разинутым ртом… Может, это и был тот же самый. В неволе эти неповоротливые с виду создания жили, быть может, веками. Если так – эти тупые непроницаемо-чёрные глазки следили за мальчиком, полным надежд и заблуждений… Теперь они же разглядывали мрачного мужчину, похожего, должно быть, на чёрного потрёпанного ворона между двух пёстрых птичек, который тащился вслед за своими подопечными, пробираясь через толпу принаряженных по случаю выходного детей.

К счастью, их прогулка подходила к концу. Сорте не в чем было бы его упрекнуть – они обошли Зверосад от и до. Она ничего не говорила о том, что стоит, а что не стоит покупать сёстрам, поэтому он купил девочкам и сладкий кофе, и засахаренные яблоки, и жжёные леденцы, которые и сам обожал в детстве.

– Не хотите кусочек, господин Стром? – спросила Ада, но он покачал головой.

– Нет, спасибо. – В интонациях этой девочки, совсем не похожей на Сорту, лукавой, шаловливой, ему вечно чудилась насмешка. Интересно, что они с сестрой говорили о нём, оставаясь один на один. Знали ли, что именно благодаря ему очутились в столице? Считали ли, что Сорте с ним повезло? А может, полагали, что он её мучает?

Впрочем, он вовсе не был так уж уверен, что эти девочки были задушевными подружками. Ада, бойкая, улыбчивая, успела завести пару новых знакомств где-то между клетками с рамашскими синехвостами и большим аквариумом, в котором смешались рыбы из рек Кьертании, Рагадки и Авденалии. В это время Ласси держалась в паре шагов от него, как будто боясь потеряться, креня голову на один бок – чтобы лучше слышать здоровым ухом. Будь это его дело, Стром уже давно настоял бы на том, чтобы показать девочку кропарю. Хороший протез мог решить проблему раз и навсегда…

Но, по счастью, сёстры Хальсон не были его головной болью.

– Господин Стром, можно я отбегу в туалет?

– Мне тоже нужно.

…Или, по крайней мере, не должны были ею стать.

– Идите. Только быстро… Вам пора возвращаться в пансион.

Глядя им вслед, он вдруг подумал, что, не случись в его жизни Стужи, у него уже наверняка были бы собственные дочки. Должно быть, такие же светловолосые, голубоглазые – сам он, до того как в ход пошли препараты и эликсиры, был красивым ребёнком.

Он водил бы их в Зверосад по выходным, покупал бы им сласти втайне от матери. Да, ведь у них, конечно, была бы мать, а у него – жена. По вечерам они бы читали вслух или играли в тавлы, готовили ужин в четыре руки. Она бы ждала его дома, а он покупал бы ей что-нибудь вкусное по дороге – как отец всегда приносил что-то из ближайшей лавки матери. Каждый раз она бы удивлялась и радовалась заново. Ночью они бы засыпали, переплетясь руками и ногами, на большой мягкой постели… У изголовья не было бы ни шприцев, ни эликсиров. Кожа у обоих была бы гладкой – ни шрамов, ни швов…

Стром моргнул. У воображаемой жены были, оказывается, черты Хальсон. Он поморщился, отгоняя запретные, непрошенные мысли.

Глядя на белокурых девочек, бегущих к нему по дорожке через Зверосад, ещё один раз малодушно представил себя отцом, – этого, он был уверен, ему уже не суждено, даже если падёт навеки Стужа.

Он вернулся домой ближе к ночи – проводив сестёр Хальсон, заехал к Барту, а после в Парящий порт и Гнездо.

Сил не было ни поужинать, ни почитать перед сном – к тому же, стоило в кои-то веки лечь спать пораньше.

Он постелил себе на диване, лёг, но ему не спалось.

Эрик отвык засыпать в пустом доме. Сорте не нужно было скрипеть досками пола у него над головой – он всегда чувствовал её присутствие, и от этого становилось спокойнее.

Он попытался толкнуться в её сознание – мягко, наудачу, но, конечно, ничего не вышло. Они были слишком далеко друг от друга, и слишком мало времени прошло с операции, чтобы у них получилось бы проворачивать подобные трюки.

Тогда Эрик поднялся с дивана и пошёл на второй этаж. В конце концов, он имел право поспать в нормальной постели в собственном доме – впервые за долгое время. Сорта сейчас наверняка лежала на одной из роскошных кроватей в усадьбе Ассели.

В спальне было чисто – ещё чище, чем на первом этаже. Хальсон постоянно что-то мыла, подметала, протирала. У него самого на это никогда не было то сил, то настроения… Но здесь царила чистота операционной кропаря. Ни забытой чашки, ни огрызка или скомканной бумаги. Книги аккуратными стопками лежат на столе. Постель заправлена.

Он вытянулся на ней поверх покрывала, подложил под голову подушку. От неё пахло Иде – лёгкий, хвойный аромат, к которому он так привык, что перестал было замечать.

Почему он не мог уснуть? Потому что её не было в доме – или потому, что где-то на подкорке продолжали крутиться её слова о том, что ради всеобщего блага ей придётся иметь дело с приставаниями Рамрика Ассели?