Яна Летт – Сердце Стужи (страница 27)

– Оно конечно, – согласился Унельм, – но я подумал, может, я на выпивку заработаю?

– Работников хватает. Так что… – здоровяк осёкся, увидев, что Ульм достал из кармана колоду карт. – Так ты игрок?

– Не совсем. – Унельм понимал, что второй попытки не будет, и начал с самых эффектных трюков из своего репертуара. Пустил карты веером у себя над головой, из одной руки в другую – один раз, ещё. Разговоры у стойки не прекратились – но как будто стали тише. Ульм почувствовал на себе взгляды – и заставил карты заплясать над столом.

– Загадаете карту, если хотите увидеть немного магии?

– В Нижнем городе в магию не верят, – буркнул здоровяк, явно заинтригованный. – Ну, предположим, туз щитов.

– Как угодно! – Унельм хлопнул в ладони, заставляя колоду затрепетать, как стаю птиц – а потом быстрым, змеиным движением, которое он отрабатывал много месяцев, пока Гасси и Сорта на стенку не полезли, вытащил карту из-под ближайшего кувшина.

– Туз щитов! – сказал здоровяк, недоверчиво глядя на Ульма. – Что за дьявол. Давай-ка ещё раз, малец.

– Хорошо, но если снова выйдет – ставите мне выпивку.

– Ладно уж, налью, – тот усмехнулся и отложил в сторону не самую чистую тряпку, которой протирал до того не самый чистый стакан.

Унельм справился во второй раз, а потом в третий – и, спиной почувствовав, что теперь куда больше взглядов в кабаке приковано к нему, выпустил в воздух над своей головой вихрь лент, белых и синих, а затем достал одну из них из рукава высокой красивой девушки, глазевшей на него из толпы, и с поклоном вручил ей. Девушка восторженно ахнула и захлопала в ладоши – а вслед за ней захлопали и другие. Редкие хлопки – но с чего-то надо было начинать, и Ульм удвоил усилия.

Он залпом выпил дешёвый снисс, налитый здоровяком, и показал им «двойную бабочку», а потом «исчезнувший химм» и «призрачный цветок». Про цветок он был совсем не уверен – этот трюк получался не каждый раз, но сегодня удача была на его стороне и, после того как извлечённый из кармана синий бутон, казалось, растворился в воздухе, к нему наконец оказалось приковано внимание каждого в зале.

Ульм представил себе выражение лица Лу, больше всего предостерегавшей его именно от излишнего внимания – но что может пойти не так, если он во всеуслышание заявил, что денег у него нет даже на дешёвый снисс?

Продолжая своё импровизированное представление, Унельм без помех разглядывал людей в «Хладе» – мужчин, женщин, молодых, старых. Пробежал по не самым чистым личикам детей, глазевших на него, разинув рты, по заинтересованным девушкам – некоторые были очень даже ничего, несмотря на слишком яркую краску на лице и поношенные наряды, – по мужчинам… Может, среди них были и препараторы, но до сих пор он не видел ни одного разъёма, ни одного разноглазого лица.

Знак вурра, знак вурра.

– Прекрасная динна, позвольте ваш платок! – Ульм с поклоном обратился к крепкой старухе, курившей зловонный табак и напомнившей ему Мем, и люди в зале одобрительно захохотали, заулюлюкали. Старуха тоже хохотнула и вытянула из кармана серый лоскут, явно видавший лучшие дни.

– А теперь внимание. Никакого обмана, видите?

Если бы ему не надо было постоянно высматривать вурра, Ульм получил бы куда больше удовольствия от этого выступления. Сбылась мечта его детства – он выступал перед толпой незнакомцев, и их взгляды были прикованы к нему.

А потом… есть. Ульм наконец заметил чёрную морду вурра на руке худощавого мужчины, внимательно наблюдавшего за ним, стоя у притолоки – не слишком близко, но и не далеко.

Теперь – не упустить.

– Раз, два, три… о, что это тут у вас? Нет-нет, возьмите своей рукой, а то мне опять скажут, что я дурю честных людей. Кто-нибудь может объяснить, почему мне постоянно так говорят?

Новый взрыв смеха – а потом одобрительный возглас старухи.

– Ну даёшь, парень. Молодец!

Люди в Нижнем городе оказались совсем не такими страшными, как он ожидал. Они так же, как и любые другие люди, смеялись, удивлялись и любили чудеса.

Унельм поклонился, и некоторые из них заворчали – кажется, хотели, чтобы фокусник продолжил. Краем глаза Ульм заметил, что один из мальчишек – крохотный, с виду лет десяти, с тонким бледным личиком – продолжил жадно глазеть на него, даже когда все остальные перестали.

Глаза у мальчика были совсем не детские, печальные, пытливые, умные, и если бы Ульму не нужно было как можно скорее найти того худощавого, с татуировкой, он бы, наверно, остановился с ним поболтать.

– Э, не спеши, – здоровяк ухватил его за рукав. – Дай налью тебе ещё. Как тебя звать? Я тебя раньше тут не видел.

– Гасси, – сказал Унельм быстро – ответ был у него наготове. – А тебя?

– Гул. Меня тут все знают. А вот ты откуда такой взялся?

– Я то тут, то там, – неопределённо отозвался Ульм, стараясь высмотреть худощавого. – Но мне, наверно, пора…

– Заходи ещё, – предложил здоровяк, подвигая к Унельму стаканчик снисса, который, конечно, пришлось с благодарностью осушить, – а то у нас тут скучно стало. Раньше иногда песни пели, такая к нам красотка ходила играть, но теперь не частит, и весело стало, как на кладбище.

– С девками вечно так, – прокаркала старуха, та самая, у которой он одалживал для фокуса платок, – пока есть, к кому бегать, они тут как тут – а как нету интереса, нету и музыки… А как пела, как пела! Даже я плясала, а у меня на левой ноге давным-давно три пальца отмёрзли… – горестно качая головой, старуха хорошенько приложилась к кружке и что-то забормотала себе под нос.

– Не обращай внимания, – посоветовал Гул. – Но про зайти – это я взаправду. Зайдёшь ещё, устроишь такое – я тебя и покормлю, и наливать буду весь вечер. А если придёт много народу поглазеть на тебя, так, может, и монета-другая перепадёт. Ну что, по рукам?

– Я буду рад, – сказал Унельм, вскакивая с места – худощавый устремился к выходу, – до встречи!

Может, Гула и удивило, что тот так быстро покидает «Хлад», но Унельма никто не задерживал.

Пробираясь сквозь толпу и стараясь не упустить худощавого из виду, Ульм думал о Томмали – она пела прекрасно и бывала в «Хладе», а теперь, по словам Гула, больше здесь никто не поёт. Речь шла о Томмали, наверняка о ней. Должно быть, она, как и другие препараторы, стала избегать появляться в Нижнем городе после шумихи вокруг убийств… Почему вообще она приходила сюда? В отличие от того же Строма, она, судя по архивам Олке, никогда не попадала под прицел отдела в контексте дел, связанных с контрабандой или незаконной торговлей… А ею, в том или ином виде, грешили многие препараторы. Томмали или была очень осторожной, или…

«Пока есть к кому бегать» – так сказала старуха… Выходит, у Томмали был здесь любовник? У красавицы, выступавшей во дворце и главном городском театре, любовник здесь, в Нижнем городе?

Почему бы и нет. Приходит же Омилия в дешёвые гостиницы, чтобы поиграть с ним в сут-стук. После такого во что угодно поверишь.

Но об этом он подумает после – после того, как поговорит с Верраном.

Выбежав на улицу, где стало, кажется, ещё холодней, Ульм в растерянности остановился. Худощавый вышел из «Хлада» только что, а теперь его не было видно – исчез, как одна из его карт.

Наугад Ульм сунулся в один переулок, другой – и там, сразу как он пересёк границу между тусклым светом и тьмой, кто-то сильный ухватил его за шиворот и чувствительно приложил об стену – а затем Ульм почувствовал прикосновение холода к своему горлу.

– Ну и что тебе угодно, фокусник? – прошипел нападающий, и, скосив глаза, Унельм, несмотря на мрак, различил на руке, сжимающей его, контур вуррьей татуировки. – Что ты вынюхиваешь, м? Что высматриваешь?

Он худощавого разило луком, оттопыренные уши напоминали крысиные. Унельм дёрнулся, и нож прижался сильнее.

– Не дёргайся, или…

Вдруг Унельм почувствовал, что в переулке, кроме них двоих, есть ещё кто-то. В плотной клубившейся тьме за плечом человека Веррана как будто стало холоднее. Ульм не слышал ни чужого дыхания, ни голосов, но вдруг ощутил липкий ужас… Ужас зайца, понявшего, что хищник рядом – сильный, жестокий, опасный… и самое главное – куда более удачливый зверь, чем он сам.

И этот ужас не был связан с напавшим на него человеком.

А он вдруг отступил – почти сразу после того, как хватка худощавого ослабела, а Ульм обнаружил, что на все лады шёпотом повторяет пароль, который передал ему Магнус.

«Белый и тишина».

– Белый и тишина…

– Да понял я, понял. Ты что, припадочный? – теперь худощавый поглядывал на него с опаской. – Я так и подумал, что ты к Веррану пришёл, но надо ж было убедиться. Я тебя поцарапал, кажись, слегка, не обессудь. Сам понимаешь, служба, – он небрежно подцепил рукав Ульмовой куртки, открывая разъём, – это святое. Ну, идём.

Унельм одёрнул рукав и, пошатываясь, пошёл за худощавым. На шее выступили капли крови, но сил стереть их не было. Его всё ещё потряхивало, руки дрожали, голова кружилась, как от голода… Что это было? То, другое во мраке…

Они вернулись к «Хладу», прошли мимо него, и уже скоро Ульм запутался в узких улочках Нижнего города. Кажется, здесь Луделина карта – не настолько детализированная – оказалась бы бесполезна, так что отставать от человека Веррана было нельзя.

Они шли, наверное, около получаса, темно было, как у вала в брюхе, а случайные прохожие, один другого неприветливей с виду, появлялись, как будто из ниоткуда. От радостного возбуждения после выступления в «Хладе» не осталось и следа, и страх всё ещё подрагивал где-то в животе. Может, его и вправду мутит от голода. Может быть, дело именно в этом.