Яна Летт – Новая фантастика 2021. Антология № 5 (страница 41)

– Нет, мне как раз нужно посмотреть, – ответил тот и прокрутил таймер записи на несколько часов назад.

Посмотрев запись, полицейский инспектор с Севастьяновым прошли на кухню. Там на обеденном столе стояли пустой пузырек от снотворного и стакан. Агата покончила с собой.

Когда Сергей выходил из кухни, он увидел, как на полу в прихожей среди осколков стекла медленно растекается ярко-красная лужа – утилизаторы, вынося тело, задели комод, на котором стояла бутылка гранатового вина.

Уже почти год Вера находилась в детской Сортировке. Севастьянов навещал ее два раза в неделю. Он не знал, почему он это делает. Лучшим решением для него было бы забыть обо всем – о дочери-инвалиде, о мертвой жене, – но что-то упорно гнало его в детскую Сортировку снова и снова. В Конвертории знали о трагедии, произошедшей в семье Севастьянова, и сочувствовали ему. Это и, конечно же, его положение конвертора обеспечивало ему беспрепятственное посещение дочери. Врач, который курировал Веру, не обнадеживал Севастьянова: девочку в скором времени должны были перевести в Передержку.

Заведующей детской Передержки была Лиля Крылова – однокурсница Севастьянова. Когда-то они втроем – Брызгин, Лиля и Севастьянов учились вместе в Академии безотходного производства и потребления, там они сдружились и вместе по распределению попали в Конверторий.

В обеденный перерыв Севастьянов заглянул в Передержку к Лиле.

– Лиль, привет.

– Здравствуй, Сережа. – Лилька-Весна, как называл ее Сергей в студенческие годы, почти не изменилась с их первой встречи в академии. Была такой же высокой, стройной, с задорными веснушками и густой копной непослушных рыжих волос, правда, сейчас стянутых в тугой низкий пучок. – Рада, что ты зашел. Рассказывай, как живешь? Как дочка?

– Я к тебе по этому поводу и пришел. Куратор говорит, что ее скоро переведут к тебе в Передержку. Хотел попросить, чтобы ты тут за ней присмотрела, и заодно еще раз изучила все документы, может, дополнительные обследования назначила. Ты ведь знаешь Сортировку – от них не уйдешь.

– Конечно, Сережа, все сделаю, не переживай. – Лиля мягко улыбнулась Севастьянову. – Ну а сам как?

– Да не знаю пока. – Сергей стоял в дверях Лилиного кабинета, спиной к проему и засунув руки в карманы брюк зеленого форменного комбинезона. – То вроде нормально, то как накроет, хоть волком вой. Домой заходить вообще не могу. Как Веру увез, так сразу и переехал к отцу, кота к нему притащил. Кстати, тебе кот тут не нужен? – Он оглядел детскую игровую комнату, отделенную стеклянной перегородкой от Лилиного кабинета. В комнате за столиками и прямо на полу сидело несколько детей, все они являлись инвалидами разной степени тяжести. Никто из детей не играл, хотя в игровой было много игрушек и развивающих гаджетов. Гологравизор там не включали: берегли глазные яблоки объектов.

– С ума сошел, Севастьянов! Какой кот?! Здесь медицинский блок все-таки. – Лиля засмеялась.

Ее звонкий смех болью отозвался в сердце Севастьянова, напомнив беззаботные годы студенческой молодости, которые никогда не вернуть, – время, когда он был увлечен Лилей, страстно целовал ее в пустых аудиториях, а она притворно отбивалась от него и вот точно так же смеялась при этом.

Вечера с отцом проходили всегда одинаково. Сергей, стараясь забыться в работе, приходил домой поздно, они ужинали, пили чай и разговаривали на посторонние темы. Иногда Алексей Николаевич жаловался на хулигана и безобразника – так он величал кота, но, впрочем, котяра нравился старику своим независимым характером.

Перед ужином, когда они выпили по рюмочке коньяку для аппетита – одна из незыблемых традиций Алексея Николаевича, – Сергей сказал ему, что Веру скоро переведут в Передержку.

– Там Лиля Крылова, она за Верой присмотрит.

– Присмотрит? А зачем? Вере же все равно теперь в Разделочную, а? Хорошо ты устроился, как я погляжу: жена в Удобрилку отправилась, старого папашку скоро в Усыпальницу заберут, а дочка в Разделочную пойдет. За-ме-ча-тельно! Скоро начнешь новый виток жизни, чистый, как младенец. – И отец засмеялся старческим хриплым смехом.

Из-за этого смеха, но главное, из-за его слов, Севастьянову захотелось врезать отцу в челюсть.

– Да, папа, своей смертью ты точно не умрешь, – мрачно заметил Сергей.

Четыре недели назад Веру перевели в детскую Передержку. Севастьянов навещал ее там каждый день. Он подолгу сидел с дочкой в игровой, рассматривая вместе с ней игрушки, держал за маленькую ручку, гладил светлую шелковистую головку, и часто в его глазах стояли слезы: в чертах Веры Сергей узнавал Агату. Лиля смотрела на все это из своего кабинет, и сердце ее обливалось кровью. Она уже знала: девочка пойдет в Разделочную. Лиля дважды перепроверяла все ее показатели, анализы, провела дополнительное сканирование – результаты были неутешительными.

Иногда в детскую Передержку забегал Брызгин, и тогда они вместе, как в прежние времена, пили чай в Лилином кабинете: заменитель кофе, который был у Лили, вызывал у Севастьянова, смаковавшего оригинальный напиток из закромов Алексея Николаевича, рвотный рефлекс.

В этот день в Готовальне работы было немного. Сергей, закончив все дела, решил навестить дочь и заодно заглянуть к Лиле – узнать насчет повторной проверки Вериных показателей. В лаборатории раздался сигнал вызова по внутренней связи.

– Серега, там в Усыпальницу час назад твоего отца привезли, я в текущих данных базы увидел: – Севастьянов Алексей Николаевич, поступил по сигналу браслета! – взволнованно прокричал Брызгин.

– Не может быть, он должен был пройти сначала через нас! – Сергей попытался соединиться с Усыпальницей. Мучительно долго никто не отвечал. Севастьянов сорвался с места и побежал в Отделение мягкой эвтаназии, которое находилось в другом крыле.

Конверторий располагался в большом здании из бетона и зеркального стекла, построенном в форме буквы «Y». Два верхних крыла занимали детское и взрослое отделения—, а нижнюю часть – все остальные, в том числе Отделение мягкой эвтаназии. В месте соединения верхней и нижней части буквы «Y» – находилась девятиэтажная башня, в которой располагался административный корпус Конвертория. Вершину этой башни, как корона, венчала огромная плазменная сфера, на которой время от времени появлялась надпись – девиз государственной политики ответственного потребления: «Государство благодарит вас за утилизацию. Наше общество – за безотходное потребление во всех его проявлениях», а в перерывах между появлением надписи демонстрировались изображения людей, которые побывали в гостях у Фрэнка, – они пережили страшные катастрофы или болезни благодаря своевременной пересадке органов и тканей. Сначала на сфере возникало изображение человека до трансплантации, на котором он был, как правило, искалечен – лишен конечности, обожжен или как-то по-иному обезображен, а затем другое, – где он, счастливый и радостный, плескался в море, бежал по зеленому лугу, прыгал с парашюта, в общем, вел полноценную и насыщенную жизнь.

Севастьянов бежал и чувствовал, как в груди гулко бьется сердце, все его тело – вдруг стало словно одно большое, тяжело бьющееся сердце. Где-то позади он слышал торопливые шаги Брызгина – Сергей столкнулся с ним в коридоре, когда тот бежал к нему в Готовальню. Или это было эхо его собственных шагов – он не понимал. В голове была только одна мысль: успеть! Наконец – Усыпальница с узнаваемой надписью над входом: «Государство заботится о том, чтобы вы умирали с комфортом!».

Но Севастьянов не успел. Все уже было кончено: в Отделении мягкой эвтаназии из гуманных соображений с делом не затягивали. В тот момент, когда он ворвался в процедурную, тело Алексея Николаевича перекладывали с кровати на каталку, чтобы везти в крематорий.

Сергей с криком «Оставьте его!» подбежал к каталке, отшвырнул утилизаторов. Лицо Алексея Николаевича было умиротворенным и даже помолодевшим. Сергей взял отца за руку – она была еще теплой. Где-то далеко – Севастьянову так казалось, – Брызгин объяснял что-то перепуганным сотрудникам Усыпальницы.

Пятнадцать минут спустя, после того, как Сергей попрощался с отцом и тело Алексея Николаевича увезли, дежурный конвертор Усыпальницы объяснял Севастьянову, что Алексея Николаевича привезла бригада по вызову Диспетчерской. Он был очень плох, но в сознании, подписал согласие на добровольную эвтаназию и отказ от прохождения Готовальни – в этом случае объект в Готовальню не направлялся, а сразу проводили процедуру. Тех же, кто не был согласен на добровольную эвтаназию, в обязательном порядке проводили через Готовальню. С Алексеем Николаевичем ситуация была простой. Конвертор развел руками:

– Если бы мы знали, то сообщили бы вам, конечно, но объект, простите, ваш отец, хотел, чтобы все закончилось быстро, – он так и сказал. Может, вас утешит, что перед смертью он был счастлив: мы добавляем к основному препарату особый коктейль, разработанный нашими специалистами, по воздействию на мозг сравнимый с ударной дозой эндорфинов. Объекты испытывают в момент смерти наивысшее состояние эйфории.

Севастьянов вошел в дом отца. Там было тихо и пусто – атмосфера настигшей беды, как и в их с Агатой квартире. Видимо, отцу стало плохо внезапно: на кухонном столе стояла полная чашка кофе и тарелка с едва тронутой глазуньей. Сергей ощутил, как к горлу подкатывают рыдания, и быстро вышел из кухни.