Яна Летт – Новая фантастика 2021. Антология № 5 (страница 10)
Спал он теперь лежа, силился впитать весь холод земли, только бы унять подкожный жар. Уви больше не забиралась в трещины, – она спала на его груди, сбросив меха и улыбаясь, – она наконец согрелась. Но Юг по-прежнему манил ее тысячей воображаемых чудес.
– Первым делом я нырну в море, – мечтала она, раскинувшись на макушке Веца. – И буду как рыбка, быстрая-быстрая, ты меня ни за что не догонишь!
Она смеялась, и смех ее переливался у Веца перед глазами. Сквозь радужные круги он разглядел впереди поселение: совсем крошечное – десяток домишек, запорошенные квадраты пашен, россыпь лошадей на выпасе, отыскивающих последние травинки под снегом. Холод здесь, как и на всем побережье, приходил без предупреждения.
– Остановимся… – В голосе Веца послышалась мольба, но Уви мгновенно вскочила у него на голове и грозно топнула ножкой.
– Нам осталась какая-то неделя пути! – воскликнула она. – Отсюда я уже преспокойно доберусь одна! Спусти меня на землю!
Вец упрямо зашагал вперед, не глядя больше ни на деревню, ни на птиц в сизых облаках.
Становилось теплее: они в самом деле почти вплотную подошли к Югу. Уже веяло легким моросящим бризом, уже слышались ароматы тюльпанов и акаций. А Вец шел все медленнее, все мучительнее. Колено не переставало болеть ни на миг, и, чтобы отрешиться от боли, он прислушивался к каждому движению, к каждому вздоху Уви.
Она, однако, больше не ликовала. Ходила по его плечу, подпрыгивая, как по раскаленной гальке. К вечеру она спустилась ему на ладонь, села и продемонстрировала алеющие ступни.
– Я больше не могу, – прохныкала она. – Ты стал слишком горячим.
Вец не знал, что ответить. В голове его помутилось, Уви плавала в мареве, а голос ее шел, как из колодца. Порода лопалась от жара, свечение под ней окрасилось багрянцем и рвалось, рвалось на волю вместе с кипящим металлом.
– Отпусти меня, – сказала Уви. – Мы почти пришли. Я сгорю, если останусь.
Налетел ветер – совсем не тот, от которого защищались люди Севера. Щадящий, почти нежный, он огладил вздыбившуюся кожу Веца, утешением проскользнул в пылающее нутро. Вец взглянул на море, медленно опустился на колени. Раздался звонкий хруст. Что-то лопнуло. Уви взвизгнула. Под ногами Веца растекалось светящееся алое пятно, густое, с осколками породы. От него валил пар, от него чернела трава. Вец вытянул руку так далеко, как мог, чтобы Уви убежала. Она спрыгнула, отскочила от идущей на нее смерти.
– Что с тобой? – Лицо ее исказило ужасом. – Что это?
Вец не знал. У него не осталось ничего, кроме боли. Он слишком раскалился, слишком долго не отдавал тепло, принадлежавшее не ему, а людям. И теперь огонь вырвался из-под кожи, колено взорвалось, и жидкий металл потек, застывая на ходу угольными проталинами.
Ничего не осталось, кроме боли и одной единственной, возможно, последней догадки: если он не остановит течение, Юг превратится в пустошь, цветущие сады – в пепелище, а города – в погосты. Вец вновь взглянул на море и пополз. Его руки подламывались, кожа крошилась, трещала, откалывалась острыми обломками, застревала в земле. Вец продолжал ползти. Из упрямства. От стыда. Ради Уви.
Вода грозно зашипела, едва только каменные ладони вошли в ее лазурные волны. Какое облегчение! Вец продвинулся вперед, затаскивая, как улитка свой панцирь, раскрошенные колени. Вода поднялась, нахлынула, повалил пар. Вец попытался вползти глубже, но руки больше его не слушались. Они застыли. Медленно опустились веки. Он вдохнул аромат цветущей лаванды и парящего пепла. И навсегда уснул.
Уви медленно брела по черному руслу, – уже остывшему и неподвижному. Перед ней высилась груда камней, еще вчера любившая ее всем своим каменным сердцем. Уви отыскала голову, прижалась к ней мокрой щекой.
«Что я наделала?» – спросила она у моря, но волна лишь окатила ее колени, приглашая стать рыбкой.
Уви выловила на дне острый камешек и рассекла им палец. Быстрая алая кровь побежала по ладони, а Уви в последний раз коснулась щеки гиганта и написала на ней два имени, слившихся в одно: Вец и Уви.
Юг дождался ее.
Кресло для господина полицмейстера.
– Так вот, Кози, сказки свои ты оставь для вечера, мы с удовольствием их послушаем, раз уж всё равно телевизор не работает, а сейчас закрой свой болтливый рот и вычисти здесь всё хорошенько. Скоро открывать лавку, и вдруг господин Ренк всё-таки вспомнит о своей маленькой прихоти и найдёт время заглянуть к нам.
– Меня зовут Асинак Гук, господин Штольц…
– Что? Что это за имя? Я даже не смогу это произнести. Я говорил уже тебе: я буду называть тебя Кози, – сердито сказал старик. – Принимайся за работу и помни, что тебя ждёт посуда на кухне. И она сама себя не помоет… как в прежние времена. О-хо-хо! И за что мне это всё на старости лет. Ведь я прекрасно мог жить в своё удовольствие на пенсию.
Владелец лавки Бруно Штольц зашаркал в сторону лестницы на второй, хозяйский этаж. Он был ещё очень крепким мужчиной и мог ходить нормально, поднимая, как положено, ступни над полом, но после Воссоединения выбрал себе образ человека, обременённого жизнью и обманутого судьбой, и с тех пор всё лучше вживался в него.
Возле лестницы старик остановился, повернул плешивую голову с венчиком волос над ушами и подозрительно посмотрел на паренька.
– Ты же помнишь, что к английскому креслу тебе подходить запрещено? – спросил он, строго подняв крючковатый палец.
В голосе его звякнула сталь.
– Конечно, господин Штольц. – Лицо мальчика выражало кроткое послушание.
Уши невинно розовели на крупной голове, которая больше подошла бы подростку значительно выше ростом. Кози был худеньким и едва доставал хозяину лавки до второй пуговицы на жилете.
Этот ответ и, главное, интонация, пожалуй, удовлетворили старика. Палец, качнувшись в воздухе, опустился. Бруно взялся сухой рукой за перила и молча зашаркал наверх, думая про себя, что стоило ещё раз напомнить парнишке о благодарности за то, что нашёл приют у такого доброго хозяина. И это в то время, когда жилье в Пархиме дорожает буквально каждую неделю… Конечно, Кози живёт в темной каморке, которая больше напоминает шкаф… Собственно, она и была раньше кухонной кладовой для банок и консервов… Мальчишка, правда, не просит никакой платы за работу и ест, как маленькая птичка… и почти не спит. Но всё равно…
Старик поднялся наверх, прошёл по коридорчику и оказался в большой комнате, выходившей окнами на три стороны. С того времени, как умерла жена, комната служила ему спальней, кабинетом и гостиной.
«Странные все же эти Прежние люди», – подумал Бруно. Кози говорил, что он из Северо-Западного края. Это где-то внизу по течению Эльде. Неделю-другую хода. Это там в ходу такие странные имена… славянские, что ли?
Теперь все едут и идут в Пархим, со всего Восточного Предела. Ну, купцы – это понятно. Это – пусть. Но идут все, кому неймётся. От голода, от беды, от судьбы… Ищут счастья в Новом Городе, у Новых Людей. А оно здесь есть?
Старик подошёл к окнам, выходившим во двор, наклонился и принялся не таясь глазеть, что делает его постоялец. Это был купец Уно Кутасов, тоже из прежних, но очень солидный и обходительный господин. Разговаривать с таким – одно удовольствие: всегда выслушает, посочувствует, даст совет. Прижимистый, правда. Снимает всю заднюю пристройку, а платит… умеет торговаться, в общем. В следующий раз так дёшево не отделается.
Чернобородый купец, по какой-то причине одетый в две куртки одна на другую, следил, как его люди грузят подводу. Фургончик под парусиновой крышей был запряжён двумя чалыми лошадками. Что носили слуги, не поймёшь: весь товар был закручен и замотан все в ту же парусину. Но Бруно Штольц и так знал, что там может быть: обыденные вещи из прежнего времени. Всё, что раньше не имело большой ценности, теперь, в этом большом мире, стоило хороших денег.
Стекло, пластик, ткани (чем ярче, – тем лучше), зеркала. Да много чего… Продать можно было даже обрывок или осколок. Здесь этого делать не умели… И платили золотом или серебром. А как ценилась парфюмерия! Даже самая грошовая. Кто бы мог подумать… Не зря городской совет в первые же дни прибрал к рукам наряду с аптеками большие парфюмерные магазины. Они же сетевые, хозяева-то их не здесь, а неизвестно где…
Старику надоело пялиться во двор, и он пошёл к креслу. С привычной тоской посмотрел на чёрный прямоугольник телевизора, пульт на журнальном столике. Это было главным несчастьем после события: то, что электроника здесь не работала. То есть совсем. Ну, телефоны некоторое время пошипели… и всё. Молодёжь, конечно, по своим смартфонам плачет, но ему на это наплевать. Вот телевидение – это да. Несчастье.
Теперь приходится вечерами рассказывать друг другу истории. У этого парнишки с Северо-Запада – у него их много, и все – всякие чудеса. Забавно. Только непонятно, правду говорит или сказки. Кто его знает, как у них тут всё устроено.
Старик вдруг вспомнил про Отто Ренка. Прошёл мимо кресла и подошёл к окнам, выходящим на улицу. С сожалением посмотрел на родную Фриц-Ройтер-штрассе. По улице двигалось слишком много разного люда. Не меньше половины составляли приезжие из всяческих местных марок. Этих нельзя было спутать ни с кем. Одевались они в самые разные одежды, но, все равно, выглядели все, как персонажи Брейгеля. Как откровенно средневековые ушлёпки…