Яна Лехчина – Змеиное гнездо (страница 11)

Бранка выправила прядку из-за уха, взбудораженно накрутила на указательный палец.

У Лутого зуб на зуб не попадал от пережитого – не верилось, что всё закончилось. Бранка прошла там, где нужно, поскользнулась так, как того требовало дело, и не погибла в пропасти. Но он вспомнил себя прежнего и благодушно согласился:

– Спас.

– Чего ты хочешь? – Бранка хлюпнула, словно собиралась разрыдаться, но тут же сжала губы в тонкую линию. – Мой учитель осыплет тебя любыми каменьями, какие ты только пожелаешь.

Вот дура-то. Чтобы скрыть полубезумную усмешку, Лутый опустил голову. Да вокруг этих самоцветов – хоть вместо хлеба ешь, сдались они ему.

Кажется, у него были заготовлены слова на этот случай – Лутый забыл их, так ему было плохо. Ломило шею, кололо спину. Ныла сорванная кожа: вышла неприятная заминка. Наконец Лутый поднял лицо и сдунул со лба изжелта-русый вихор отросших волос.

– Ничего не хочу, – сказал он, медово сверкнув лукавым глазом. И удивился тому, как плавно и сладко звучал его голос: – Разве что видеть тебя почаще, госпожа.

Воронья ворожея III

Впервую ночь волки выли не переставая.

Во вторую – птицы поднялись над деревьями, ошалело вереща, и закрыли жёлтую луну покрывалом чёрных крыльев.

А на третью ночь лес двинулся к крепостным стенам. На рассвете дозорные обнаружили, что сквозь крепкие деревянные балки пробилась оледеневшая трава, ворота затянуло инистым мхом, а крайнюю смотровую башню оплёл присыпанный снегом вьюн. Жители Варова Вала, конечно, знали, что к чему. Это озлобилась вёльха, хозяйствовавшая в лесу, – впервые за годы существования крепости. А всё потому, что пришлая женщина вытянула из озера рабыню Дагрима.

Тем же днём горожане собрались у дома Дагрима и принялись стучать в ворота, но никто не вышел. Бабы заголосили, что рабыню нужно вернуть в озеро, как и женщину, которую не тронула мёртвая вода. А мужчины снесли бы забор, если бы не старший дружинник, Тыса.

– Позор, – плюнул он, становясь перед толпой. – Позор вам. Многие из вас носят воинские пояса, а, словно дети, боятся сказок о ведьме из леса.

Те, кто нёс той ночью дозор, может, и рады были бы постыдиться. Но они слышали, как трава наползала на стены и как ветер завывал среди деревьев, будто кто-то мучился во тьме и рычал от гнева совсем не по-человечески. К обеду забеспокоился даже молодой посадник, занимавший верхние комнаты в дружинном доме. Он сам пришёл к Дагримовым воротам, где толпа и не думала расходиться, – слугам пришлось расталкивать разгневанных горожан, чтобы дать господину пройти. И посадник, отозвав Тысу в сторону, пытался его уговорить: дескать, многого ли стоит эта рабыня, подарим Дагриму дюжину таких же, – а тот, свирепея, твердил, что Дагрим – его соратник и что Тыса скорее сломает шею вёльхе, чем пойдёт против брата по оружию. И что Варов Вал простоял столько лет благодаря взаимной преданности дружинников, а не колдовству.

Но на сторону Тысы не встали даже его ближайшие друзья. Слишком странны были те ночи, и слишком страшной обещала быть грядущая. Когда начало смеркаться, люди зажгли факелы у Дагримовых ворот и лиловые сумерки окрасились оранжевыми всполохами.

– Смотри, что ты делаешь! – зашипел молодой посадник, вцепившись Тысе в плечо. – Не знаю, существует вёльха или нет, но до утра крепость обратится в пепел и без её помощи.

Тыса огладил седоватую козлиную бородку, глянул на толпу исподлобья.

И сдался.

Старший дружинник ввалился в комнату: пошатываясь, придержался за стену на повороте, точно едва вырвался из чужих рук. По лицу Тысы читалось, что дела плохи – надо ли думать!.. Совьон ждала, что толпа ещё с утра разгромит дом Дагрима, и удивлялась Тысе. Казалось, он бы до последнего вдоха защищал каждого из своих соратников, даже такого, как Дагрим.

Пожалуй, старший дружинник был хорошим человеком, – а Совьон уважала хороших отважных людей. Усталый, он рухнул на колченогий стул и склонил голову, подперев её кулаком. Тысе было лет пятьдесят, но он по-прежнему казался поджарым и ловким. Над его лбом вились седоватые русые пряди, но на темени уже проступала плешь. Тыса молчал, и все ждали. Дагрим – свернувшись у постели своей рабыни, точно лохматый чёрный пес. Совьон – сидя у изголовья.

Латы выглянул в окно.

– Смотрите-ка, толпа разошлась.

Никто ему не ответил.

Латы и вовсе оказался здесь случайно, как будто из любопытства. С утра он вместе с Тысой отгонял особо яростных горожан от Дагримова порога, потом по мелочи помогал Совьон – и так и остался на ночь.

Тукерская полонянка по имени Жангал лежала на кровати, укрытая несколькими одеялами. Жёлтая, словно восковая свеча, и тонкая, как кинжальная рукоять. Жангал не проснулась после озёрной воды. Она мерно дышала благовонным воздухом: Совьон окурила комнату чабрецом, рутой и зверобоем, которые велела принести Латы с рыночной площади. Совьон верила, что дым сожжённых трав может отпугнуть злых духов, но едва ли он был способен отвести беду.

Тыса посмотрел на Дагрима, одичало посверкивающего глазами из полумрака. Глянул на его рабыню. Но самый недружелюбный взгляд он бросил на Совьон. Немудрено! Совьон понимала каждого из жителей Варова Вала – будь у неё семья, она бы не захотела рисковать ею ради чьей-то пленницы. Понимала и Тысу – она невольно посеяла раздор среди его дозорных и заставила выбирать между миром и честью.

– Я обещал, – хрипло сказал Тыса, – что завтра не станет ни рабыни, ни пришлой женщины.

Латы обернулся у окна.

– Не станет, – осторожно уточнил он, – в крепости или вообще?

Тыса дёрнул плечом:

– Как сумеют уйти.

Дагрим вытянулся чёрной тенью. Поднялся с грязного пола, ощерился и смерил Тысу нечеловеческим взглядом, словно и не тот целый день защищал его от нападок земляков.

– Пусть только тронут, – процедил сквозь зубы, кивая на Жангал. – Убью.

Совьон раздражённо скривилась: грош цена твоей любви, дозорный, если она довела девушку до озёрного берега! Когда Совьон ещё пыталась привести Жангал в чувство – рисовала на её коже знаки углем, окропляла колодезной водой с толчёной крапивой, которую приносил всё тот же Латы, – она видела достаточно, чтобы возненавидеть Дагрима сильнее прежнего. На рабыне не было живого места, сплошь ссадины и синюшные следы от поцелуев.

Дагрим стиснул кулаки.

– И тебя убью, – сообщил Тысе, играя желваками. – Если решишь её отдать.

Старший дружинник вспыхнул, поднимаясь со стула.

– Эге, – свистнул Латы, вклиниваясь в разгорающуюся ссору. – Очень невежливо с твоей стороны, дозорный! Тыса целый день отбивал твой порог.

– Ты, неблагодарный убл…

– Тише, – перебил Латы, в один прыжок оказываясь между спорщиками. Он развёл ладони, намереваясь удержать Дагрима и Тысу как можно дальше друг от друга.

– Да ты… Ты! Люди из-за твоей бабы места себе не находят. Боятся грядущей ночи пуще огня, потому что даже не знают, чего ждать!..

Совьон приподняла из миски вязанку тлеющих трав. Она наблюдала за струйкой дыма, извивающейся седой лозой.

– Известно, чего ждать. Как только я вытащила Жангал из мёртвого озера, я сказала её мучителю ждать гостей. – Совьон осторожно подула на вязанку, и дым закурился рваными барашками. – Сегодня она придёт.

– Кто – она? – бросил Тыса раздражённо.

Совьон хмыкнула. Опустила травы в миску и перебросила за спину тяжёлую иссиня-чёрную прядь – ясно кто. Владычица леса. Преемница Оха Ритвы.

– Вёльха.

Повисло молчание, и даже звук половиц, скрипнувших под сапогом Латы, показался громче громового раската.

– Зачем? – Латы вскинул бровь. – Ей нужна Жангал?

– Может быть. – Совьон пожала плечами. – А может, то, что возместит нанесённую обиду.

– Пускай приходит, – фыркнул Латы, не давая Дагриму разразиться бранью. – Хоть десять вёльх, каждой будет довольно моего меча.

– Зря ты. – Совьон покачала головой. – Лучше убери оружие, так она точно его не коснётся и не навлечёт на тебя гибель.

– Нет, – рявкнул Тыса. – Ни одна лесная тварь не пройдёт через крепостные стены…

«Едва ли».

– …а если ты так много смыслишь в этих делах, собирайся и ступай ей навстречу! Клянусь, я не позволю никакому колдовскому отродью ходить по этому городу.

Он направился к двери – хотел предупредить дозорных, наместника, кого угодно, Совьон не знала. Пришлось уговаривать его остаться.

– Подожди, – сказала она. – Я многое знаю про вёльх, но знаю и то, что сегодня никто не причинит вреда твоим землякам.

В конце концов, преемница Оха Ритвы не могла оказаться сильнее своей наставницы – куда ей целая крепость? Одно дело – пугать горожан, другое – чинить им настоящее зло. Совьон длинно выдохнула, потёрла ладонью о ладонь: она бы многое отдала за то, чтобы узнать, какова сейчас преемница Оха Ритвы. Подумать страшно, но Совьон виделась с ней восемнадцать зим назад. Тогда Кейриик Хайре наведалась к младшей сестре, и Оха Ритва представила свою единственную ученицу, пятилетнюю сироту. Ученица вёльхи уже тогда показывала вздорный характер – интересно, в кого она выросла?

– Я нанесла ведьме обиду, мне и отвечать. За себя, – повела подбородком, – и за девочку.

Жангал казалась младше драконьей невесты, которую некогда опекала Совьон. Конечно, совсем ещё девочка.

– Я постараюсь загладить свою вину и выпросить жизнь Жангал, – продолжила Совьон. – Если получится, девочка проснётся наутро, и мы уйдём. Если нет, – пожала плечами, – ты всё равно сдержишь обещание, и к рассвету не останется никого из нас.