Яна Лехчина – Лихо. Медь и мёд (страница 21)
– Похоже на беду этой женщины. Сначала отнимается речь, потом мутнеет рассудок, начинаются судороги. – Лале добавил мягко: – Я бы посоветовал вам закрыть полог. В моей кибитке много целебных трав, но поверьте, лучше бы вам держаться подальше.
Бритый, нахохлившись, всё вертел в руках бумагу.
– Что за бесовщину ты мне подсунул? – Он смял бумагу и брезгливо отбросил. – Я не могу разобрать ни слова.
Лале равнодушно проследил, как комок упал в грязь.
– Вероятно, потому что ты не умеешь читать по-иофатски.
– Вероятно, – бритый осклабился, – потому что ты врёшь.
Ольжана шумно задышала, упершись руками в скамью. Её трясло – может, это сделает ложь Лале более правдоподобной.
Учись она лучше, сотворила бы искусное колдовство без единого жеста, но так лишь призвала ветер посильнее. Полог кибитки закачался. Потянуло холодом. Редкие капли дождя завертелись в воздухе.
– Думаешь, – бритый двинулся на Лале, – ты сможешь провести нас такой глупой байкой? Хочешь и дальше один тискаться со своей девкой, кривая ты морда?
Он был выше Лале, крупнее, и казалось, мог убить его и не поморщиться. Ольжана сгорбилась и надавила на скамью до боли.
Худой поёжился от пронизывающего ветра, поплотнее закутался в плащ.
Лале пожал плечами.
– Ну так попробуй. – Он качнул головой. – Залезь в кибитку и сотвори с этой женщиной всё что хочешь. Но не удивляйся, если потом будешь биться в припадках. И если принесёшь эту хворь своей жене и детям – не знаю, есть ли они у кого-нибудь из вас.
Он обвёл незнакомцев взглядом.
– Сначала, – снова бритому, скучнейшим из голосов, – ты потеряешь речь, потом – слух. В конце концов твои глаза лопнут, если сам не выцарапаешь их от боли. Видишь, даже я не подхожу к открытой кибитке ближе чем на несколько шагов – а я лечил столько заразных больных, сколько тебе и не снилось.
Бритый шумно выдохнул, как бык.
– Слишком высокая цена за потакание телесным слабостям, – заметил Лале.
– Жавора бы с ними, – посоветовал худой, перебирая поводья. – Идём, Винк.
– Только яйца морозить, – буркнул темноволосый. И выдал солёную шутку про то, в какой из ближайших таверн – и как – следует согреться.
Винк молчал.
Её пальцы дрожали от напряжения. Поднявшийся ветер гнул травы, шелестел кронами деревьев.
– Чтоб ты подох со своей девкой, – сплюнул Винк, багровея.
Он шагнул к Лале и ударил его наотмашь.
Ольжана прикусила губу, чтобы не издать ни звука. Лале покачнулся, и Винк, ухватив его за плечо, швырнул наземь. Ударил снова – кулаком в лицо, ногой в живот. Но потом отошёл и, отдышавшись, грязно выругался. Вспрыгнул на коня, хлестнул поводьями.
Когда цокот копыт затих, Ольжана разжала пальцы и выпрыгнула из кибитки. Наклонилась к Лале, помогла ему подняться.
Ей столько хотелось сказать, но она боялась сделать хуже своими причитаниями. Поэтому, подхватив его под руку, спросила просто:
– Вы как?
Лале опёрся на неё, вытер кровь из разбитого носа.
– В порядке.
Вместе они забрались в кибитку, и Ольжана задёрнула полог. Наворожила вихрастый солнечный огонь – тот спрыгнул с её ладони и повис в воздухе.
– О красноречии у башильеров тоже написан трактат?
– Бросьте. – Лале потрогал складку над губой, потёр окровавленные пальцы. – Красноречивые по лицу не получают.
С его подсказки Ольжана разыскала нужные склянки и тканевые лоскуты, сделала кровоостанавливающие примочки. Лале сидел, согнувшись. Придерживаясь за живот, он восстанавливал дыхание.
– Извините меня, – произнесла Ольжана хрипло. – Я должна была вам помочь, но не знала, как именно.
Она в сердцах сжала лоскут.
– Восемь лет при одном из сильнейших колдунов Вольных господарств – и не суметь справиться с тремя ублюдками на дороге.
Ольжана понимала, что трое противников – это много. Далеко не каждый взрослый ученик Драга Ложи справился бы, оказавшись на её месте, но ей стало так гадко и горько из-за себя, что захотелось кричать.
Глаза Лале в свете чародейского огня были внимательными и усталыми.
– Перестаньте. – Он погладил ухо, задетое первым ударом. – Спасибо, что не обернулись и не улетели. Пришлось бы оправдываться, почему я вёз несвязанную ведьму. Неизвестно, до кого бы из башильеров это дошло.
Он поднёс примочку к ноздрям.
– Ветер – ваша работа?
– Да. – Ольжана стиснула руки и добавила: – Мне очень жаль.
– Да ладно вам. – Он дёрнул плечом. – Меня же не впервые бьют.
Ольжана закупорила склянку.
– Ваш лист, который выбросили… Там было что-то важное?
– А. – Лале отмахнулся. – Письмо от приятеля, не берите в голову. – Указал на огонь. – Главное, чтобы эти, как вы выразились, ублюдки не вернулись. Давайте зажжём лампу от греха подальше.
Лампа у Лале тоже нашлась – медная, с искусной витиеватой резьбой. В сказках с картинками, которые Ольжана читала младшим ученикам Йовара, из таких появлялись джинны.
Она взяла лампу и перебросила в неё огонь.
– Сами-то как? Сильно испугались?
– Ну как сказать… – Ольжана погладила выпуклый медный бочок. – Испугалась так, будто мы с вами встретили трёх верзил, которые хотели ограбить вас и изнасиловать меня.
Лале криво улыбнулся, убрал лоскуты от ноздрей. Промокнул, прижал снова. Осторожно потрогал горбинку на носу.
– Сломан? – спросила Ольжана.
– Кто ж знает. Но дышать могу.
Лале ощупывал губы – видно, на них тоже пришёлся удар, – а на Ольжану вдруг накатила такая нежность, что ей захотелось взять Лале за руку.
– Вы умница, – сказала она.
Лале хмыкнул, посмотрел мрачно.
– Да, повалялся в грязи и выслушал оскорбления от выродков.
– Это не делает вас хуже. – Ольжана наклонилась вперёд. – Как вы говорили! Так спокойно и убедительно, что я сама бы поверила.
– Вы мне льстите.
Лале чувствовал себя неважно. Уязвлённая гордость не прибавляла ему веселья, и Ольжана решила, что похвала не повредит.
– Даже в мыслях не было, – сказала она восхищённо. – Вы так хитро всё придумали. А письмо от настоятеля? Чудо, а не ход. И выдержка у вас железная.
– Да хватит вам. Окажись они смекалистее, никогда бы мне не поверили.
Лале отвернулся, но было видно, что ему приятно.
– Ещё немного, и поедем.