Яна Лехчина – Год Змея (СИ) (страница 73)

— Нет! — Жемчугом блеснули зубы. Лицо перекосилось в судороге. — Я не стану его гибелью.

— Конечно, — медленно ответил Хьялма, захлопывая ставни. — Ты станешь его тюрьмой.

Между ними — всего один удар. Удар ухающего сердца, удар ритуального кинжала: кровь стучала в висках, и огонь пульсировал в лампадах, скользя по простыням на ложе, по подушкам, по волосам Малики, вьющимся у щек. Княжна занесла кинжал — лезвие войдёт в плоть одним рывком. Каким бы ты сейчас ни казался красивым, Сармат-змей, каким бы беззащитным, рука Малики не дрогнет. Любить так любить, ненавидеть так ненавидеть: сколько их, женщин, оставшихся в народных легендах? Тех, что резали завоевателей на их же постелях.

Остриё рванулось к шее, но успело лишь оцарапать, оставив багряную, княжьего цвета дугу, сочащуюся мелкими каплями крови. Сармат выгнулся и ухватил Малику за локоть, потом отшвырнул и грубо запустил пальцы в крупные кудри. Прежде чем он развернул её к себе спиной, Малика увидела его глаза — пылающие, злые и совсем не сонные. Рукоять кинжала выскользнула из пальцев.

Мерцали янтарно-гранатовые стены. В ходах Матерь-горы завывал ветер, и ему вторило гневное, рысье шипение Малики. Что же ты, Сармат-змей. Много бед наворотил и горя много принёс — слышишь? Пришло время платить — княжна пыталась вырваться и выплюнуть хоть слово, но чужое предплечье сдавило ей шею под самым подбородком.

А Сармат перехватил кинжал — и раскроил ей горло одним отточенным, привычным движением. Потом отпустил. Малика сжала рану, и между пальцев хлынула пузырящаяся, вязкая кровь. Запятнала грудь, подушки и простыни — судорога выломала ей руки, выпростала ноги. Прошлась по сухожилиям калёным железом: больно, больно, боль… И ничего не стало, кроме боли. Из мира вытекла вся краска, оставив после себя лишь тьму. Исчезло ощущение тепла, притупились отчаяние, страх и гнев — была княжна, гордая и статная, но вёльха, живущая в недрах колдовской горы, соткала ей смерть.

В горле Малики булькнул последний вдох. Грудь взметнулась и застыла, а чёрные, будто угли, глаза затянуло стеклянной плёнкой. В зрачках отразились огненные сгустки, танцующие в лампадах — они напоминали змей.

Сармат, сидя у края постели, почесал уголок рта рукоятью кинжала. А потом поднялся и зло сплюнул под ноги. Обхватил оцарапанную шею, оглянулся: лежала Малика Горбовна, прямая, со вскинутым подбородком. Её руки раскинуло на простынях. Волосы рассыпались медовыми волнами, и Сармат коснулся их кончиками пальцев. Эх, сволочь, какая была красивая. Горло перерезал, а всё равно — красивая, будто на алтаре. В смерти — торжественная, только чуть нахмуренная, с напряжённо вытянутыми стопами. Сармат нежно стёр с её щеки кровавую кляксу.

Он даже не сильно её изуродовал: красный серп, растёкшийся по коже. Не рваная рана от уха до уха. Кажется, княжна была одета так же, как в ту ночь, когда марлы собирали её к жениху — Сармат помнил эту рубаху, длинную, с бронзовым шитьём по вороту и рукавам. Ткань отдавала медовой желтизной. Всё, как в первую ночь, только вместо алого шнурка, некогда обвивавшего его жене запястье, — пятна крови.

Медовый и алый. Цвета Гурат-града.

Круг замкнулся. Колесо года продолжило свой ход.

Сармат невесело усмехнулся. Знал ведь, что так выйдет, знал, а всё равно поступил по-своему. Будто надеялся, что ухватит свою смерть за холку и поглядит, чьи у неё глаза. Ему следовало убить княжну гораздо раньше, как убивают диких зверей, чьи логова были разорены — надо же, мстить надумала. Дура. Не хотел её гибели раньше срока, так нет же, напросилась.

Нет, Малика Горбовна, — губы сломались в ехидной усмешке. Смерть Сармата ещё юная и беспечная, она гуляет в полях далеко отсюда. Если ему нужно каяться, то не перед тобой. И не к твоим коленям склонится его буйная голова — спи, Малика Горбовна, долго спи.

Сармат наклонился и ласково поцеловал её в лоб.

***

— Что твоя жена, Хозяин горы?

Хиллсиэ Ино не нуждалась в ответе. Сама ведь напророчила. Она сидела на длинном, застланном полотном сундуке — прямая и важная, в рогатой кичке. Убранная самоцветами и облачённая в свои лучшие одежды: лён и бархат, расшитые цветами мака и левкоя. На пол стекал длинный пояс. Летели узоры: корабли и косматые ветры.

Сармат сощурился, будто ему стало больно смотреть на блестящую, торжественную вёльху. Словно невеста на второй день свадьбы.

— Жена моя мёртвая, — пожал плечами. — Как и её город.

Ещё одна история готова. Хиллсиэ Ино прикрыла веки и удовлетворённо заурчала. Но правое веко не закрывалось до конца, и на Сармата стеклянно посмотрел второй, совершенно чёрный глаз. Полоснул из-под редких ресниц.

— Ну да что мы о ней, бабушка, — Сармат пристукнул об пол носком сапога. Он уже был полностью одет — золото, медь, киноварь. Зажимы на косах, дорогая рубаха и узорный кушак, обвивающий стан. — Эта ночь была длинной. Расскажи, что ты видела.

— О, — дряблое лицо дрогнуло — одновременно сочувственно и насмешливо. Ведьма обнажила нехорошие зубы. — Что видела, то тебе не понравится, Хозяин горы.

В голосе — не ехидство и не грусть, нечто между. Пальцы Сармата пробежали по подпаленной рыжей брови — попытался отвлечься, пусто глядя вперёд.

— Говори.

Вёльха по-хозяйски разложила руки на сундуке. Она сидела, будто княгиня на престоле, и смотрела на Сармата снизу вверх. В этот день Хиллсиэ Ино знала больше, чем кто-либо, больше, чем она сама в любой другой день в году. Хозяин горы казался ей неразумным, бедным дитём — скоро ты оставишь свои богатства. И забудешь про своих женщин — такое придёт время.

Хиллсиэ Ино по-кошачьи склонила голову вбок.

— Твой брат жив, Хозяин горы.

— Ещё бы, — фыркнул Сармат, не выдержав. Отпустил бровь и расправил плечи. — Мой брат — огромная глыба камня. Что ему сделается?

Вёльха мягко улыбнулась. Глупое, взбалмошное дитя. То жестокое, то ласковое — разве Ярхо-предателя можно считать живым?

— Я говорю о другом брате.

О том, кто хотел взять с Хозяина горы виру — не самоцветами, не жёнами, а его буйной головой.

Сармат понял. Всё понял, и оттого покачнулся, оттянув пальцами ворот рубахи. К лицу прилил жар.

— Врёшь, ведьма, — процедил сквозь зубы. Его язык скользнул в ямку, оставшуюся на месте выбитого клыка. Недоверие в глазах Сармата сменилось злобой — а потом его зрачки затуманил ужас.

Хиллсиэ Ино рассмеялась. Конечно, она не лгала, и Хозяин горы это знал.

— Твой брат идёт с севера, — продолжала невозмутимо. Её пальцы заскользили по полотну на сундуке. — И он несёт на своих плечах войну.

Сармат почувствовал, что ему не хватает воздуха. Зрение рассеялось. Свечи разгорелись, и их пламя взметнулось, образуя огненное кольцо; оно сжималось вокруг Сармата, будто удавка. Стало чудовищно душно — воздух загустел и больше не тёк в горло. Наружу выплеснулся хрип.

Больше не хотелось ни шутить, ни лукавить. Сармат развернулся и, вне себя от злобы, вышиб дверь плечом — та, жалобно треснув, чудом не слетела с петель. Он вышел от вёльхи, не прощаясь, и Хиллсиэ Ино ещё долго смотрела ему вслед. А потом протянула морщинистую руку и запустила прялку на новый круг.

…Сармат не шагал по коридорам Матерь-горы — летел, не чуя под собой ног. Малахитовые ходы сменялись сапфировыми, а турмалин вытеснял лиловые подтёки аметиста.

— Ярхо! — рявкнул Сармат, и его голос разнёсся эхом. По углам заклокотало: Ярхо, Ярхо…

Обожжённые пальцы вцепились в бугристые стены — рубин, алмаз, вкрапления орлеца… Лишь бы удержаться и не упасть. Голова пульсировала и шла кругом. Кожа наливалась лихорадочной краснотой.

— Ярхо! — Его била крупная дрожь. Зуб не попадал на зуб, а сердце сводило болью. Пестрели чертоги — кварцевые, нефритовые и агатовые, но Сармата впервые не трогала их чарующая красота. Было всё равно, встретится ли ему кто-нибудь — сувар, марла или одна из жён. Дороже выйдет: попадут под горячую руку. — Ярхо!

Он нашёл брата в топазовой палате. Её пол усыпали богатства — барханы монет, выливающиеся из разинутых ларчиков. Холмы колец и кубков, грозди драгоценных камней, браслетов и брошей — не обращая внимания, Сармат шёл, и сокровища хрустели под его сапогами. Словно песок на морском берегу.

Если бы Ярхо мог, то удивился бы, когда Сармат оказался рядом с ним — гневный, до смерти напуганный, красный лицом. Он перемахнул через ряд сундуков и вцепился в его каменные плечи — с такой силой, что обломил несколько ногтей. Сармат смотрел снизу вверх, и в его глазах отражалось отчаяние.

— Ярхо, — сказал он хрипло, облизывая пересохшие губы. И напрягся, как если бы слова оцарапали ему гортань и вышли не звуком, а булатной сталью: — Хьялма жив.

Ж-жив, — прошуршало эхо.

На каменном лице не дёрнулся ни один мускул. Но Сармат почувствовал: что-то изменилось. Где-то глубоко, в сплетении затвердевших сосудов, за гранитными белками глаз. Что-то в Ярхо оборвалось, и это был не страх — Ярхо никогда, даже в теле смертного, не боялся Хьялмы. Он не боялся войны или мести, только… Сармат не мог разобрать, что это. Тоска? Усталость?

— Ведьма рассказала, — слова хлынули изо рта Сармата. — Рассказала, что он идёт. Он идёт с севера. — Пальцы ещё сильнее сжали плечи брата. — Ублюдок. Столько лет, а никак не сдохнет.

Если бы Ярхо мог, то вздохнул бы. А Сармат продолжал говорить — речь шла потоком: