Яна Лехчина – Год Змея (СИ) (страница 65)

Неправильно делаешь, одёрнул себя Хортим. Переступил босыми ногами, вскинул раскрасневшееся лицо и выдохнул в морозное небо. Смоляные пряди мазнули по блестящей спине. Скоростью он не возьмёт — Чуеслав ловчее. На следующий раз поймает, развернёт его одним резким ударом в плечо и перехватит у горла так, что Хортим уткнётся в сгиб его локтя породистым горбатым носом. Про силу и говорить нечего — оставалась только сообразительность, но что тут придумаешь?

Чуеслав немного согнул ноги в коленях, приготавливаясь к удару; Хортим сделал то же самое, но перед этим оглянулся — он успел увидеть нескольких воинов из Сокольей дюжины, расположившихся на левом краю мостка. Рассмотрел Фасольда, сидевшего на крыльце напротив, а за ним, у самого входа в дружинный дом, — круглолицую рыжую девушку, одетую в лисий полушубок. Рынка, сестра князя Чуеслава, прижимала к груди тяжёлый кувшин и пыталась сдуть прядь, выскочившую из сложенных на темени кос. Рынка глядела на Хортима во все глаза: нашла кем любоваться, девица, мысленно хмыкнул тот. Вокруг него — десятки молодых воинов, статных и умелых, не изуродованных ожогами.

А потом Хортим посмотрел на тучи, пятнавшие холодное голубое небо — солнце спряталось. Нельзя было вывернуться так, чтобы Чуеслава ослепили яркие лучи. Значит, нужно по-другому…

Удар выбил из Хортима воздух, а крепкие руки потянули его за бока, норовя перевернуть и швырнуть наземь. Вот тебе твои знания и рассудительность, Хортим Горбович: если не выстоял в дружеском бою, как выстоишь в настоящем, если рядом не окажется Сокольей дюжины?.. Единственное, что он успел — предугадать, как именно Чуеслав захочет его схватить. И подался навстречу: сам перехватил Чуеслава за шею, пригнул к земле тяжестью собственного тела.

Оба кубарем полетели на липовый мосток, и первым на лопатки рухнул Чуеслав — Хортим, едва не свернув шею, распластался рядом. Из горла Чуеслава сначала вырвался свист, потом — ухающий смех. Хортим был бы рад засмеяться в ответ, но от натуги во рту стало солоно: не хуже, чем у Вигге, кашляющего кровью.

— Добро, Горбович, — Чуеслав, не прекращая смеяться, поднялся, оперевшись рукой о мосток. И подал ладонь Хортиму — вставая, тот неуверенно улыбнулся. — Достаточно.

Хортима усадили на крыльцо рядом с Фасольдом — кто-то, кажется, Арха, накинул ему шубу на голые, липкие от пота плечи. Рынка, протиснувшись меж воинов, подала ему кувшин с водой, и Хортим пил так жадно, будто неделю шёл по сухой степи. Поперхнулся, закашлялся и, отняв губы от горлышка, судорожно утёр подбородок.

— Ну давай-давай, — Фасольд грозно свёл брови, хотя тут же улыбнулся и похлопал Хортима по спине. — Ещё надорвись и сляг.

— Не слягу, — Хортим отдал кувшин и рассеянно поблагодарил девушку, высматривая краем глаза, как её брат. Чуеслав держался молодцом: набирал полные пригоршни снега и растирал напряжённое тело — Хортим же кутался в шубу. Порой ему сильно не хватало гуратского тепла.

Арха сполз на ступень рядом. Солнце, на мгновение просочившееся сквозь тучи, осветило его лицо — точёное и серовато-прозрачное, с алой дымкой подкожных сосудов.

— Девица, а девица, — весело сказал он Рынке. — Ты гляди осторожнее, а то просмотришь в моём князе дырку — будут новые ожоги.

— Твоему князю хуже уже не станет, — Хортим устало опустил веки, а Рынка зарделась и дёрнулась, будто её саму обожгло.

Фасольд хохотнул, поглаживая седой ус костяшкой пальца. Чуеслав обернулся — от снега его кожа стала ещё краснее.

— Дело говоришь, воин, — он вскинул бровь. — Эй, Рынка, а мне воды не полагается? Я, конечно, не Горбович, но всё же брат тебе. — На озёрную княжну было жалко смотреть: кровь отхлынула от её алого лица, и Рынка побелела. Тогда Чуеслав смягчился. — Ну полно, сестра, мы же шутим.

Хортим приоткрыл правый, начавший заплывать глаз и укоризненно заметил, что порой Чуеслав чересчур строг — так ему стало жаль эту девицу, нелепо и смущённо замершую среди воинов. Рынка втянула голову и ничего не ответила брату. Только поставила кувшин у ног и поспешно скрылась в дружинном доме, словно боялась, что смех ратников ударит ей в спину.

— Ну вот, — вздохнул Чуеслав. Кто-то из его друзей подал ему рубаху и дублёнку: князь одевался, то и дело похрустывая костяшками пальцев. — Можешь сказать, что я жесток, Хортим Горбович. Но она моя сестра — мне за ней и следить.

— Твоё право, — признал Хортим, поудобнее устраиваясь на ступенях. Шуба приятно грела тело. — Я-то, может, со своей сестрой всю жизнь не слишком ладил. И никогда не думал её оберегать — а что я делаю сейчас?

Я пытаюсь её спасти.

— Эй, отшельник, — свистнул Арха. Крикнул ни с того ни с сего: Вигге держался обособленно — сидел на том же крыльце, только низко, у самого мостка. И, казалось, думал о своём, глядя на других воинов, сходящихся в кулачном бою. — Отшельник, поди сюда.

Вигге медленно обернулся и столь же медленно выпрямился во весь рост. Поднялся по ступеням, оказавшись напротив Хортима и присоединившегося к нему Чуеслава. Посмотрел на князей сверху вниз холодными глазами — так спокойно, будто не его только что подзывали, словно пса.

— Послушай, отшельник, — начал Арха с любопытством, — мы тут говорили о сестре Чуеслава Вышатича, за которую он радеет — это ведь его семья. А моя семья — дружина моего князя, когда семья Хортима Горбовича — это мы. И вот что я думаю, отшельник: как же ты прожил так много лет совсем один? Если не считать женщину, которую ты, кажется, совсем не любишь.

— Кого я люблю или не люблю, — хрипло ответил Вигге, — то не твоё дело. Будь ты хоть правая рука своего князя, а будь хоть сам князь.

— Справедливо, — согласился Хортим. — Арха, ты чего лезешь?

— Прости, княже, — тот склонил голову так, будто каялся. — Да только мы этого человека взяли к себе на борт. Делились с ним пищей, везли до Девятиозёрного города — и что мы о нём узнали? Ничего.

— А тебе, я смотрю, больно любопытно, — Вигге не менялся в лице.

— Страх как любопытно, отшельник, — Арха улыбнулся, показывая бесцветные клыки.

Тут вмешался Фасольд — подбоченился, отвёл взгляд от воинов, мерившихся силой на мостке. Слегка согнул затекающие ноги и сказал:

— Арха, может, и лезет куда не нужно, но говорит здраво. Ты ходил с нами на одном корабле, Вигге, а мы до сих пор не знаем, кто ты таков.

— Так спрашивай, — бросил тот, устраиваясь на одной из ступеней. Хортим, предчувствуя неладное, поднял лицо — облака, будто гигантские змеи, оплетали хмурящийся небосвод.

— Что же, — продолжал Фасольд, почёсывая небритые щёки, — у тебя нет семьи? Ни сестёр, ни братьев?

— Братья есть, — сухо ответил Вигге. — Семьи нет.

— Похоже, ты с ними не очень ладишь, — протянул Чуеслав, осушив чарку, которую подали ему соратники. Перед дружинным домом было шумно: кто-то сражался, кто-то смеялся, кто-то шутил… Мелькали рубахи и кулаки, дублёнки и шубы. Кувшины и пузатые корчаги, плывущие на девичьих руках.

Только Вигге говорил неизменно тихо, даже не пытаясь повысить голос:

— С моими братьями мало кто ладит.

— Неужели? — удивился Фасольд. — Настолько они у тебя суровые?

Казалось, что с каждым словом Вигге становился всё серьёзнее.

— Да нет, — проговорил он. — Один мой брат хитрый и жадный, и на его руках столько крови, что он не сумел бы отмыться от неё, даже если бы захотел. Он любит богатства, но больше самых древних сокровищ ценит себя. И он трус, каких поискать.

— Говоришь, что твои братья трусливы? — фыркнул Фасольд. — А сам ты — смелый?

— Другой мой брат не трус, — мрачно произнёс Вигге. — Он воин, и притом великий.

— О, — засмеялся Арха, — прямо-таки великий?

Арху боги сшили на славу. Они вложили в него такое воинское бешенство, что в пору было завидовать — где найдёшь того, кто встал бы с ним вровень?

— К сожалению. — Хортиму стало жутко от того, как холодно и прямо говорил отшельник — глаза у него были неживыми. — Говорят, нет в Княжьих горах того, кто способен его одолеть.

— Говорят, кур доят, — Фасольда это задело. — Так болтают про каждого рослого парня в деревне. Твой брат и вправду настолько силён?

— Силён.

— Что же мы тогда про него не слышали?

— Готов поспорить, воевода, — Вигге сверкнул льдистым инеем из-под век, — что ты слышал.

Фасольд не терпел, когда при нём возвышали незнакомых воинов. Тем более, если утверждали, что такому бойцу и сам Фасольд — не противник.

— А сам-то ты что? — рассердился он, хмуря брови. — Храбр ты или труслив, хорошо ли держишь удар? Как мне понять, чего стоят твои рассказы, если я не знаю, чего стоишь ты? Может, ты слаб настолько, что каждого мнишь великим.

Отшельник откинулся назад, расправляя плечи.

— Я не касался оружия уже много лет, хотя и в молодости не слыл первым мечником. Мои кулаки куда слабее кулаков моего брата, но если ты хочешь, чтобы я вышел против тебя на этом мостке — говори.

И Фасольд сказал.

…Хортим думал, что его воевода переносил холод лучше, чем кто-либо. Колодезников сын, выросший в северных фьордах, он приехал в Пустошь наёмником, но вскоре стал доверенным гуратского князя — если не ему, то кому чувствовать себя уверенно в Девятиозёрном городе? Как и полагалось, Фасольд был бос и обнажён по пояс. Он стоял на покачивающемся мостке так же крепко, как и на палубе драккара, и выглядел внушительно и грозно — Малика, Малика, и не побоялась же ты отказать ему при всём дворе… У Фасольда — широкие плечи и грудь, мощные руки, до сих пор не утратившие силы. Хортим знал, что из всей Сокольей дюжины лишь Арха сумел бы одолеть Фасольда, да и то потому, что был младше почти на тридцать лет. Седые волосы лизали воеводе плечи — Фасольд дышал стылым воздухом, выпуская изо рта облачка пара. Казалось, он совсем не испытывал холода, только его кожа, как и у всякого человека, краснела на морозе.