Яна Лари – Цыганская невеста (страница 7)

Не отрываясь от моего рта, Князев тянется к подолу трикотажной юбки, задирая, комкая широкие складки, и подушечки мозолистых пальцев суетливо ныряют за пояс плотных колготок, сдирая их вниз вместе с нижним бельём. Ещё пара секунд и они вместе с одной из балеток украшают собою пыльную торпеду.

– Пашка, подожди, – сгорая от неловкости, пытаюсь вымолвить хоть слово, хочу попросить не торопиться так, но он лишь зарывается пятернёй в мои волосы на затылке, углубляя поцелуй. Жадный, очень требовательный, расписывающий микротрещинами горящие лёгкие. И я понимаю, что взывать к нему бесполезно. Князев меня уже не слышит.

Что-то неясное в Пашкином поведении тревожило меня ещё в начале, когда он яростно сжал моё предплечье, не заботясь о том, что покрывает кожу синяками, что-то сродни внутреннему надлому, когда человеку терять уже нечего. Но сейчас это нечто обретает форму, пробегает по позвонкам безрадостным осознанием: он всего лишь хочет утвердить свои права на меня. Застолбить, как делал это с местом в школьной столовке и только потом уже возможно защищать своё, раздавая тумаки направо и налево.

– Не отдам, – шепчет Князев эхом пронёсшихся в голове мыслей, подминая под себя моё деревянное от неподготовленности тело. – Спрячу. Запру. Никому не одам.

– Пашка... дурак, – выдыхаю, упираясь ладонями в сведённые напряжением мышцы его плеч. – Зачем спешить? Я и так твоя...

– Т-ш-ш-ш, – находит он влажным ртом мои приоткрытые губы. – Сейчас будешь... Сейчас. Потерпи.

Князев, неловко, то и дело путаясь в складках задранной юбки, смятой под своим животом, воюет с ремнём. Сквозь шорох одежды и надрывное дыхание слышится звук расстёгиваемой ширинки. А я зажмуриваюсь. Не то чтобы мне не хотелось близости с ним, скорее я к ней совсем не готова. Не сейчас. Не так... но он уже нетерпеливым рывком подаётся вперёд, вгоняя себя меж моих сведённых судорогой паники ног.

Терплю. Сжимаю челюсти, чтобы ни крика, ни мольбы не вырвалось наружу. Но изнутри меня буквально разрывает от всхлипов и невнятного разочарования, пока я слушаю его короткие отрывистые стоны и отрешённо смотрю в потолок периодически подсвечиваемый голубыми вспышками: тревожными, как пожарная сирена. Чтобы как-то отвлечься от боли, считаю в уме: один... два... шесть... десять. Жёсткая обивка сидения ритмично царапает лопатки, и попытки отстраниться лишь усиливают его хватку на моих оцепеневших бёдрах, расцвечивая кожу пятнами будущих синяков. Я знала, что будет болезненно, но взамен ожидала заботливой сдержанности. Ласковых слов и плавных движений. Казалось бы, я не хрупкой душевной организации, да и Пашка далеко не зверь, но воспалённая, саднящая плоть требует чего-то нежнее, чего-то бережливее. Совсем не таким я представляла наш первый раз.

И нет, Князев не забывается. Он помнит обо мне, старается доставить удовольствие, когда неистово впивается в губы, когда хаотично шарит пальцами по груди, азартно наращивая темп, и даже когда резко отстраняется, жадно хватая ртом воздух, и изливается мне на живот вязким доказательством мужского триумфа над моим телом. Только впервые он кажется таким чужим, словно того обаятельного парня, которого я знала до этого подменили на кого-то нечуткого, ведомого одними инстинктами.

Это были самые долгие девяносто семь секунд моей жизни.

– Тихо, тихо. В следующий раз будет полегче, – Паша нависает надо мной, опираясь на локти: запыхавшийся, с покрытым испариной лбом, и, наклонившись, прижимается губами к мокрым ресницам. – Обещаю.

Кончиком носа чувствую его блаженную улыбку, отчего злобная обида обволакивает сознание, потому, что ему хорошо, а я страдаю. И одиночество становится нестерпимей, настолько острее, что я вопреки досаде испуганно обхватываю его шею, жмусь соленым ртом к смеющемуся лицу.

– Пашка, я же говорила, что люблю тебя. Теперь уверен?

– Ну всё... всё, не кипятись. Я всегда это знал, – бормочет Князев снисходительным тоном завоевателя и, ловко уворачиваясь от моих губ, натягивает на бёдра приспущенные штаны, затем пересаживается за руль. Зачем-то шарит рукой в бардачке. – Чёрт, салфеток нет, кончились.

Пустым взглядом окидываю смятую в его руках целлофановую упаковку, чувствуя себя примерно так же. Мне стыдно напрямую напроситься хоть на пару мгновений в уютных объятиях, поэтому тихо шепчу, потирая ладонями озябшие плечи:

– Паш, мне холодно.

Но вместо поддержки и ласковых слов, Князев, порывшись в дверной нише, бросает мне на живот какую-то скомканную, провонявшую химикатами тряпку, а сам продолжает сосредоточенно щёлкать переключателями на приборной панели.

– Вытрись пока этим. Странно, печка на максимуме, – потянувшись к заднему сидению, Паша сгребает нашу одежду себе на колени, неловко прикрывает мне грудь водолазкой, сверху курткой, и, ныряя в горловину свитера, виновато улыбается. – Я сгоняю в ларёк за углом, куплю бутылку воды и салфетки. Приведём тебя в порядок.

Не дожидаясь ответа, он зажимает подмышкой свой пуховик, подбирает одну их разметавшихся купюр, и выходит из машины, закрывая меня одну в душном салоне, пропитанном запахом свежего пота и страсти. Под ногами голубоватыми всполохами опять что-то моргает. Тяжело приподнявшись, я подбираю вывалившийся из кармана Пашиных штанов телефон, затем, хмыкнув, перекладываю его на торпеду. Отвечать на седьмой пропущенный звонок в мои планы не входит. Но едва мобильный ложится рядом со смятой упаковкой из-под салфеток, экран снова вспыхивает, на этот раз сообщением. И словно сам чёрт меня подначивает его прочесть:

"Пашка! Поздравляю!!! У нас сын родился! 3.200! Как выгрузишь свою норму, набери. Люблю..."

Глава 6

Князев возвращается до обидного скоро. Я едва успеваю одеться-обуться да кое-как расчесать пальцами всклокоченные волосы. Хочется уединения и хоть немного времени на побег, самую малость, чтобы исчезнуть, не ударяясь при нём в позорную истерику, так как до неё, судя по всему, осталось совсем чуть-чуть. Растущее напряжение уже вовсю гложет желанием что-нибудь разбить, дать выход распирающей ярости, а в идеале – вернуть её обидчику сторицей, будто это каким-то чудом отменит причинённые мне боль и унижение.

Вот он открывает дверцу, сжимая в свободной руке полупрозрачный пакет с салфетками, водой и бутылкой шампанского. Из-под рваной чёлки задорно сверкают синие глаза. Паша счастлив... конечно, счастлив! А мне комок в горле не даёт нормально вдохнуть. Внутри все леденеет, остужая голову.

Ой, ду-у-урочка... Найдённое в бардачке кольцо так и остается зажатым в ладони. Я не опущусь до того, чтобы швырнуть ему в лицо его же обручалку. Не сорвусь. Даже позволю себе воочию убедиться в том, насколько он погряз во лжи. Всё равно спешить мне некуда. И возвращаться тоже больше не к кому.

– Тебе несколько раз звонили, похоже, что-то важное.

Князев забирает протянутый телефон и, мазнув раздражённым взглядом по номеру во входящих, небрежно кидает его на заднее сидение.

– Пацаны. С обеда названивают. Вина где-то раздобыли, теперь в гаражи зовут, – плюхнувшись на водительское место, парень откидывается затылком на подголовник. Выдыхает протяжно, устало, будто за плечами минимум полтинник, а не каких-то неполных девятнадцать лет – Как же всё достало...

– Что достало, Паш? – на мгновение прикрываю веки, стараясь взять себя в руки, чтобы смолчать, не поддавшись соблазну ввернуть ещё несколько сопутствующих вопросов, вроде "Какого чёрта ты, вчерашний выпускник, вдруг стал папой?!" и "Как долго ты собираешься делать из меня дуру?!"

Видимо, моя ярость слишком очевидна, раз Князев, повернув голову, сосредоточенно настраивает визуальный контакт. Щурится, просчитывая одному ему известные варианты или... все гораздо прозаичней – готовит очередную порцию добротной лапши. Молчит он не долго, спустя пару секунд обветренные губы растягиваются настороженной улыбкой.

– Ты в порядке? – Паша накрывает мою щёку ладонью и водит большим пальцем под нижним веком: нежно, заботливо. Именно так, как недавно хотелось, а меня всю крутит, выворачивает, и блики фонарей на его пшеничных волосах размытыми пятнами пляшут перед глазами. – Ну чего ты, принцесса? Не плачь, все наладится. Сейчас сделаю пару звонков, где-нибудь заночуем, а завтра снимем квартиру, большую, просторную. Я обо всём позабочусь, устроюсь ещё на одну работу. Ты будешь ждать меня дома в одном коротком халатике, а лучше – без. Будем вместе ужинать, принимать ванну, засыпать, смотреть телевизор. Всё вместе. Заведём котёнка, белого с голубыми глазами. Помнишь, как мы мечтали? Ну, улыбнись, теперь я с тобой. Давай слёзки вытрем и выпьем шампанского, как тогда, на выпускном, когда впервые поцеловались. Я ж обещал, что мы будем вместе? Мы вместе. Самому не верится...

Зачем?! Вот зачем он это говорит? Из жалости к никому не нужной бесправной беглянке, которой не хватило мозгов вовремя сдвинуть ноги или с какой целью?!

Как же хочется его ударить, разодрать ногтями это смазливое лицо, выцарапать глаза, подкупающие неподдельной заботой и собачьей преданностью! И обида клещами тянет жилы. Обычная женская обида. Каменно-тяжёлое чувство, взбаламутившее гладь доверия мутным осадком с самого дна души. Прямо оттуда, где всё хрипит и задыхается от его предательства. Прикосновения, ласки... А что мне его ласки, когда внутри всё умирает и корчится в конвульсиях? Те же пальцы, мозоли, трещинки, только уже растерявшие то особое тепло, что собирает мурашки слепого обожания. Холодные и раздражающие, как острая мраморная крошка.