Яна Лари – Соврати меня (страница 8)
Однако, развернув окно чата, читаю короткое:
"Спокойной ночи"
От Димы. Ссора ссорой, а любезности по расписанию. В этом весь Исаев.
Разочаровано вздохнув, быстро набираю такой же безликий ответ, отправляю, и с чувством абсолютной потерянности сползаю вниз по стене. Слёзы не заставляют себя ждать. В них стонет усталость, дрожит одиночество, воет тоска...
– Так и думал, что нужно проводить до кровати, – раздаётся откуда-то со стороны окна голос Мирона. – Пошли, уложу тебя, горе луковое. Да не шарахайся ты так, не под себя. Размечталась.
Ещё бы его дикий взгляд так сильно словам не противоречил.
Глава 10. Втроём нам не выплыть
– Арбатов, бутылка в твоих руках, конечно, многое объясняет, но ты всё ещё живёшь в доме напротив.
– Что не мешает мне ходить к соседям в гости, – сажусь на корточки перед Машкой, пряча нервозность за развязным подмигиванием, и пытаюсь навскидку определить масштабы развязавшейся истерики. В принципе могло быть и хуже. Ну, по крайней мере, паучонок не в петле и не пускает слюни от выпитых таблеток.
– Ты вошёл в окно! – всхлипывает она, указывая подрагивающей рукой мне за спину.
– Дверь была заперта, – пожимаю плечами. – Будешь? – протягиваю прихваченный из дома виски. Как жопой чуял, что антидепрессант будет нелишним.
– Убери, – мотает она головой. – И сам убирайся. Доложишь Диме, что поручение выполнил: домой доставил, спать уложил. Хороший мальчик. Надеюсь, на ночь целовать команды не было?
– А ты бы позволила?
– Не в этой жизни.
Хмыкнув, свободной рукой хватаю Машино лицо и постепенно надавливаю пальцами на влажные скулы, заставляя её разомкнуть губы. Наши носы почти соприкасаются, дыхание смешивается, разжигая в паху нехороший огонь. Как ни странно, слёзы девчонку совсем не портят, скорее наоборот – смотрю на неё и во рту пересыхает от желания попробовать вкус крупных капель, слизать все до единой дорожки, насытиться их солью, но для этого нужно заткнуть голос совести, и загвоздка даже не в принципах, а в том, что потом едва ли смогу остановиться.
Я собирался насильно влить ей в рот немного виски, но теперь медлю. Хочу увидеть осознанность в заплаканных глазах, может до паучонка дойдёт, наконец, на кого так дерзко смотрит. Кого так опрометчиво дразнит. Я не Дима, и тем более не мальчик на побегушках. Он, разумеется, в курсе, что домой мы с Машкой ушли вместе. Более того, слишком хорошо меня знает, чтобы не сомневаться, что я не променяю дружбу на бабу, хоть та и нешуточно зацепила. Не пойму чем именно, но держит крепко. Вот сейчас, например, дрожит как крольчонок загнанный, но храбрится. Думает, я по чужой указке здесь торчу. Уморила.
В любой мужской компании есть лидер и есть тот, кого он подавляет. Вожак есть всегда, каким бы подлинным со стороны ни выглядело равноправие. Кого-то устраивает такое положение дел, кого-то угнетает. Дима в нашем тандеме тот, чьи интересы я буду защищать вперёд своих. Не как цепной пёс, как покровитель. Так было всегда, но Маша видит ситуацию наоборот, а я не собираюсь её переубеждать. Хочет думать, что меня Исаев провожать отправил – пусть. Видимо, действительно ни разу с ним не ссорилась, иначе бы знала, что в обиде он хуже томной барышни. Кобенится страшно, хоть нюхательную соль неси, чтоб расстроенные чувства обратно настроить. Да и дуется друг только на меня – за бланш под глазом.
Не видел Дима ничего, я первым его заметил, вовремя тормознул и себя, и Машку. Я не мудак интриги плести. Нет, хочется, конечно, докопаться на кой он всё-таки малявке? Но не настолько, чтоб нарочно лапать.
Не знаю, какой чёрт меня дёрнул пойти за ней. Увидел, что к Ежевике ревнует и накрыло: догнал, схватил, губами по коже такой сладкой нежной прошёлся и уже не смог остановиться. А потом второй раз тормознуть не смог, когда Дима Сукой назвал. Просто физически не смог. Пелена перед глазами встала, и вот уже друг – не друг. Всё с ног на голову перевернулось. В голове ночь кромешная, будто щёлкнул выключатель. Только запах крови отрезвил, усмирил во мне то животное, что в порыве бешенства кинулось на своего. Жутко, стыдно, а всё равно за ней как дурной рванул, потому что ранимая, хрупкая. Такую сломать раз плюнуть. Вляпалась бы куда-то, Димка себе бы вовек не простил. Я бы не простил, причём нас обоих.
Хотелось бы не понимать, что на него нашло, но причина, увы, только в нас с Машей, и имя ей – ревность. Нужно быть слепым, чтобы не видеть,
– Пей, – рычу нарочито грубо, вжимая ей в губы горлышко бутылки.
Маша подавлено молчит, глядя куда-то сквозь меня стеклянным взглядом. Она тяжело дышит, на бледные щёки наползает нездоровый румянец, придающий милому паучонку сходство с разрисованной матрёшкой – неадекватной, обиженной на меня матрёшкой. И эта отчуждённость пощёчиной горит на моей совести, ведь продолжая здесь находиться я не только навязываюсь, я претендую на то, что, по мнению Димы, принадлежит ему. Мне не улыбается лезть, куда не просят, но бросить сейчас Машу одну будет слишком бесчеловечно, даже если она уверена в обратном, а друг в порыве ярости начистит мне табло.
Вздохнув, силой заливаю в Машу пару глотков виски. Она закашливается, мотает головой, отчего большая часть жидкости стекает по подбородку мне на руку. Вижу, как дрожат её губы и мне хочется согреть их поцелуем, но максимум что я себе позволяю – провести рукой по влажным после душа волосам. Нам незачем всё усложнять.
Этой нехитрой ласки достаточно, чтобы Машу прорвало. Тонкие ручки крепко обвивают мои плечи, я помогаю ей подняться с пола, усаживаю на край кровати, сам устраиваюсь рядом и в упор не понимаю каким манером чужие всхлипы так тяжело ударяют мне вглубь грудной клетки. Становится муторно из-за того, что мы с Димкой, два здоровенных лба, сами страдаем хрен пойми чем и девочку глупенькую не щадим. Бежать от нас нужно, неважно, кто она на самом деле и какие цели преследует, втроём нам не выплыть. Жаль Машка не слышит.
– Не молчи, легче станет, – безуспешно пытаюсь смягчить свой грубоватый голос. – Понимаю, я не внушаю доверия. Просто представь на моём месте, ну не знаю... кого-то, кто не такой засранец.
– Ты всё равно засранец, – всхлипывает она, елозя лицом по моей залитой слезами футболке. – А я совсем запуталась... Нам было так хорошо, пока ты не вернулся. Дима рядом с тобой другой: непонятный, незнакомый. С каждым разом дальше, дальше, дальше... Верни мне старого Диму, слышишь?!
– Ну, эт ты загнула, паучонок, – снова глажу её по голове, прикладываясь к бутылке. – Помни, братец Мир жилетка, а не золотая рыбка. Хотя здесь так сыро, что жабры отрастить не помешает.
Машины губы трогает слабая улыбка. Она уже сама отбирает у меня виски, мы заводим разговор ни о чём. Вспоминаем почти что пустующий ныне аквариум, который при жизни отца знал лучшие времена, ведь до совершеннолетия она жила в моём доме, возможно даже присвоила мою спальню и наверняка заняла козырное место в отеческом сердце. Он всегда говорил о падчерице с особым теплом, в то время как от меня всё больше отдалялся.
Я гоню непрошенную ревность, рассказывая про любопытные особенности оставшихся рыбок, а паучонок смеётся, заявляя, что только те в силу немоты способны терпеть мой отвратный характер. Мутный взгляд постепенно теплеет, а с заплаканного лица уходит напряжённость. Когда на дне бутылки остаётся всего пара глотков, Машка уже лыка не вяжет, впрочем, как и я. Голова тяжёлая, мысли неповоротливые, зато на сердце легко как не было уже очень давно.
– У тебя ноги в каком-то дерьме, – хмыкаю, случайно уронив взгляд на пол.
– Давай ты потерпишь с любезностями хотя бы до утра, а? Мне сейчас сл... слиш... слишком классно! – Маша со смехом падает поперёк кровати и сладко потягивается, прогибаясь в спине.
У меня глаза на лоб лезут при виде оголившегося плоского живота. Взгляд против воли прощупывает каждую родинку на белоснежной коже, вынуждая гулко и болезненно сглатывать: раз, второй... ещё и майка, зараза, тонкая такая, однотонная – во всех деталях очерчивает налитую грудь.
– Давай я лучше займусь чем-то более безопасным, – перекладываю её ногу себе на колени, мысленно уговаривая разбушевавшиеся гормоны успокоиться, но проблема в том, что они не слушаются. Видать, перевозбудились ещё во время танца.
На перемазанной засохшей кровью ступне обнаруживаю неглубокую царапину. Хитрожопый мозг тут же сигнализирует о необходимости обработать рану. Я наивно потворствую его прихоти и немедленно стягиваю с себя футболку, после чего подкладываю её под девичью пятку, чтоб ненароком не залить постель.
Сама пациентка мало интересуется моими манипуляциями. Подложив одну руку под голову, пальцами второй руки Маша поглаживает себя по шее, спускается к ключицам... Её хмельная улыбка так и напрашивается на мои голодные губы! Сейчас бы рвануть куда глаза глядят, лишь бы не подогревать взбесившуюся фантазию, но максимум на что меня хватает – вернуть часть внимания к царапине. И всё равно боковым зрением продолжаю следить за тем, как тонкие пальчики приспускают бретельку хлопковой майки. Хитрый мозг, почуяв возможность дёрнуть эндорфинов, истошно подгоняет принять приглашение, перехватить инициативу: стиснуть, впиться, вгрызться... Да чтоб её!