Яна Лари – Обнажая запреты (страница 24)
— Ты, правда, не понимаешь? — Дан отстраняется, возвращая лицу непроницаемое выражение. Только в глазах токсичный холод меняет грани на муторный вызов. — Сдались тебе те оладьи, — на ходу переключает он тему. — Купим по дороге эклеры. Позавтракаем все вместе.
Испытывающий прищур продолжает насиловать мою выдержку.
Ну нет, Север. Я в тебе не настолько уверена, чтобы вводить в семью в качестве своей пары. По правде говоря, совершенно неуверена.
— Это лишнее, — сажусь, прикрывая грудь одеялом.
Хрустнув шейными позвонками, он поднимается с кровати, наливает себе стакан воды, но так и не притрагивается к нему, продолжая смущать меня первозданной наготой.
Мне не нравится растущая лёгкость, с которой Дан ломает выстроенные мной барьеры. Не нравится, как у меня дрожат колени и норовит послушно опуститься взгляд. Перемены в нём, они, конечно, приятные, но слишком резкие. Неестественно резкие. Это заставляет нервничать.
— Подбросишь меня до дома? — делаю ударение на первом слове, расчёсывая пальцами спутанные волосы.
Платье, поданное Даном со спинки кровати, натирает исколотую щетиной кожу. Мне не терпится переодеться и выкроить себе хоть пару минут одиночества, чтобы спокойно подобрать слова для предстоящего разговора с Артёмом.
— Подброшу. И даже не доезжая до ворот, — усмешка резко сползает с его лица. — Но мы вечером увидимся. Я так и не угостил тебя шоколадным чизкейком в том кафе. Помнишь?
— Принято, — киваю, делая себе пометку назначить встречу с Артёмом не позже полудня.
— Иди ко мне, — требовательно произносит Дан, возвращая стакан с водой на столик.
Неторопливое поглаживание по волосам — нечто большее, чем поощрение. Но его взвинченность чувствуется во всём: в том, как болезненно натягиваются отдельные пряди, в неровном опадании грудной клетки под моей щекой, в скованности мышц.
Я заставляю себя не думать о времени и так же медленно вожу подушечками пальцев по литым плечам. Дана во мне слишком много, чтобы не чувствовать, что он сейчас чем-то сильно раздражён.
— Ты чудо, Анют. Я только умоюсь и поедем.
Коротко поцелуй в макушку, и он оставляет меня наедине с не перестающим жужжать телефоном.
Совесть не позволит мне перевернуть девайс и оправдать или развеять свои подозрения. Достаточно услышанного утром. Дан недавно виделся с кем-то, с кем поддерживает отношения на условии, что этот некто не лезет в его жизнь. Сведение абсолютно неинформативное, потому что Север даже родных умудряется держать на расстоянии.
Но то как его взбесило намерение собеседника приехать…
Почему?!
Из-за того, что я заняла спальню?
К чёрту! Сейчас накручу себя и снова буду жалкой. Захочет — сам скажет. А он говорить об этом явно не настроен.
Мы садимся в машину. Город дышит каплями росы и багряными проблесками рассвета. Последствия второй выпитой таблетки почти неощутимы, но я практически не спала и веки теперь воспалённо слипаются.
Дан курит. Нервно выдыхает дым в приспущенное окно, словно напрочь разучившись говорить. За что я ему благодарна. И за тишину, и за то, что практически не дразнит запахом никотина.
Он останавливается, как обещал не доезжая. На прощание целует прерывисто, будто не может себя оторвать. Я и сама не могу оторваться. Шепчу в жадные губы, что буду скучать. Улыбаюсь. Дан тоже. Затем велит держать телефон при себе и по традиции долго прожигает взглядом мою спину.
Рассветная сырость отступает, капитулируя перед теплом во взволнованном сердце. Это определённо оттепель.
Спустя полтора часа беготни по дому я открываю пошире окно и торопливо закапываю окурок в кадке с фикусом. Слышится скрип тяжёлых ворот. Что-то мать сегодня рано. На всякий случай молюсь, чтобы аромат оладий перебил слабый запах табака. Хотя едва ли кто-то там на небе станет покрывать моё пагубное пристрастие. Однако, вместо скрежета ключа в замке раздаётся аккуратный стук в дверь.
— Эй… Боже, что стряслось?
Меньше всего я ожидаю спозаранку встретить на пороге своего дома заплаканную подругу. Вернее, сверкающую деревянной улыбкой во весь рот. Что в сочетании с густыми потёками туши под глазами никак не зрелище для слабонервных.
Глава 31
— Всё пучком, родная! — Лана вскидывает руку и слабо шевелит пальцами в знак приветствия. — Хозяйка подселила в квартиру трёх уголовников, и мы с соседкой по комнате всю ночь стояли на баррикадах. В связи с чем ребятки сильно огорчились, расценили это как знак неуважения и поставили нас на счётчик. Поэтому я ударяюсь в бега. Вот зашла попрощаться.
— Боже… — повторяю, комкая в руках передник. Сердце от жалости ухает вниз. — Давай, я на работе попрошу аванс. Там совсем немного, но хоть что-то. На первое время.
Что-нибудь более весомое мой мозг генерировать просто отказывается. Разве такое в современном мире возможно? Мрак.
— Расслабься, Ань, ты чего? Шучу. Шутка, понимаешь, ну? Ладно, признаю — слишком жёстко для тебя. Нельзя быть такой легковерной, подруга. Нас просто культурно попросили съехать. У неё дочь замуж выходит через две недели. Квартиру хочет молодым подарить. Думала у тебя воспользоваться интернетом, подыскать себе что-нибудь подходящее. Ого, — она делает шаг вперёд, вытягивает шею и заглядывает мне за спину. — Чем это так райски пахнет?
— Блинов нажарила, — пошатываюсь, отступая в сторону. Ну и шуточки. — Заходи, чаю попьём.
— Вот блин, — кривится Лана спустя пару минут, поймав своё отражение в зеркальной дверце холодильника. — И это я такой пандой через полгорода ехала… Чудное утро! Просто диво.
— А что всё-таки случилось? — кошусь на то, как она стирает чёрные разводы ватным диском, выуженным из сумочки.
— Да так, накипело, — неопределённо пожимает Вертинская плечами. — Всего понемногу на мозг накапало, пока через глаза не потекли излишки. Не бери в голову. У тебя жизнь спокойная, светлая. Вот и незачем в этот мрак соваться. Кстати, я вечером поздно заходила, тебя дома не было. Неужели, Артёму счастье обломилось?
— Нет, — отмахиваюсь болезненно.
Окинув меня внимательным взглядом, Лана выкидывает в мусорное ведро использованные диски, затем обходит стол с другой стороны. Я придвигаю к ней пузатую кружку с чаем и подпираю подбородок рукой. На бодром лице отпечатков недавних слёз как будто не было. Не видела бы своими глазами — продолжила бы думать, что у этой заводной оптимистки совсем не бывает приступов слабости.
— Когда ты в последний раз ела? — отмахиваюсь от возмутившегося было чувства такта, наблюдая, с какой впечатляющей скоростью она расправляется с нехитрым завтраком.
В конце концов глупо смущаться перед человеком, с которым чего только не обсуждалось. Вплоть до фасонов нижнего белья.
— Не-а… — качает она головой дожёвывая.
— Что нет?
— Не когда, а что, — поднимает Лана палец вверх. — Погрызи с моё бич-пакеты семь дней в неделю и тебе даже овсяная каша деликатесом от шефа покажется.
Я не уверена, что правильно расслышала.
— Бич-пакеты?
— Ну да. Лапша быстрого приготовления — в переводе для адептов домашней кухни и тепличных принцесс, — она прячет за кашлем беззлобный смешок при последних словах. — Угостишь сигареткой?
— Ты ж не куришь, — бросаю быстрый взгляд на часы, доставая свою пачку из кармана толстовки. У нас в запасе ещё достаточно времени.
— Потому что дорого, — коротко отзывается Лана.
Молча затягиваемся, стоя плечом к плечу у окна. Я кошусь на Вертинскую и на ум почему-то приходит расхожий стереотип о некрасивой подруге. Мне никогда не приходило в голову нас сравнивать. Мы для этого даже внешне слишком разные. Но если привлекательности поровну досталась каждой, то у неё в комплекте бонусом идут стальные яйца.
— Никогда не слышала, чтобы ты жаловалась, — выдыхаю вверх с облаком сизого дыма.
— Может, просто потому что мне стыдно?
— Тебе-то чего стыдиться? — поворачиваю голову.
Лана криво усмехается, и даже эта мелочь придаёт ей особый шарм.
— В жизни есть много вещей о которых ты, Анюта, имеешь представление только с экрана телевизора. Для тебя побои и пьяные разборки сродни фантастике, а я насмотрелась на это дерьмо сполна.
Здесь хочется задать адову кучу вопросов, но в последний момент заглатываю их с новой порцией никотина. Мне откровенность всегда давалась непросто и требовать её от других будет по меньшей мере нечестно.
— Нас у матери пятеро, — бесцветный тон Вертинской едва перекрывает шелест листьев. — Покошенная халупа на отшибе, обноски старшей сестры и пьяные рожи маминых сожителей. Вот всё, что я видела за свою жизнь. Сестра, кстати, мотает второй срок. За кражу… Нечем гордиться, не находишь? Если мне выпадет шанс… — Лана вдруг крепко обнимает меня за плечи и упирается лбом в ключицу. — Я не хочу так жить, Анютка…
— Всё будет хорошо, — растерянно глажу её по волосам.
— Я не хочу, чтобы мои дети засыпали голодными, — острые лопатки судорожно вздрагивают под моей ладонью. Голос подруги хрипнет, будто ей в глотку всыпали битое стекло. — Не хочу, чтобы их пинали одноклассники и умывали в лужах по весне только потому, что безнаказанность — это весело, а за оборванца некому заступиться. Не хочу, чтобы перед их носом закрывали двери, потому что без денег ты никто.
— Лана, — тихо всхлипываю с ней в унисон. Внутри всё переворачивается. Мне больно слушать. Страшно представить, каково это пережить и продолжать улыбаться, идя дальше с гордо поднятой головой.