Яна Лари – Френдзона для бэдбоя (страница 2)
— Прекрасно слышал, — кивает эта бацилла беспардонности, доставая изо рта жвачку, чтобы прилепить к стене.
И смотрит нахально. Как он смотрит! Аж щёки жаром обдаёт. Ни на кого так не реагировала. Никогда.
Бесит, гад! Как же бесит!
Пожалела на свою голову теперь, чувствую, в благодарность на место, которым думала, приключений найду. Зачем я только с помощью своей полезла? Недаром говорят: инициатива — дело наказуемое.
Стараясь не делать резких движений, пытаюсь аккуратненько так проскользнуть по стене, чтоб даже не соприкоснуться с ним ненароком. Достаточно того, что от одного его запаха внутренности непонятно крутит. Как от купленного на вокзале пирожка — так неожиданно и подло обеспечившего мне пару дней расстройства.
Внезапно во всём доме гаснет свет. В ненастную пору явление у нас на окраине частое.
— Телефоном посветить?
— Не нужно. Сейчас свечу принесу, — торопливо отказываюсь от его намеренья увязаться следом.
Едва касаясь пальцами стены, иду в сторону своей комнаты, надеясь поскорее отыскать необходимое и выпроводить наглеца из дома, а заодно и с глаз долой. На ощупь разыскиваю в шкафу толстую свечу и аптечку.
Всё это время Мартышев ничем не выказывает признаков своего присутствия. Поразительная сознательность — решаю я между делом. На поверку очень опрометчиво.
В честь чего вдруг такая покладистость, становится очевидным, по мере продвижения назад по коридору. Пустому, попрошу заметить, коридору!
Этот троглодит! Этот идиота кусок! Этот беспардонный убийца нервных клеток! Копается в холодильнике, подсвечивая себе телефоном.
— Э-ге-гей! — кричит он, просунув голову между пустых полок. — Ахметова, у тебя здесь даже эхо с голоду откинулось. А с виду кажешься хозяйственной.
С громким стуком опускаю аптечку на стол. А хочется — ему на голову.
Легко ему говорить, когда мама — завуч, а отчим — пилот. Моей матери не стало, когда мы с Амилем появились на свет. Отец всеми силами старается нас с братом поднять на ноги, но много ли может простой сантехник? Временами одной только рыбой, что он в свободное время наловит, и сыты.
— Опачки, а тут у нас что? — делится Макс восторгом, вчитываясь в надпись на круглой упаковке. Даже на подоконнике пошарил, зараза. — Плавленый сыр сливочный. Хм-м… Не фонтан, но сойдёт.
Уже даже не слегка офигевая, смотрю, как он кладёт телефон на стол экраном вверх, открывает пластиковую крышку и втыкает указательный палец в белесую массу.
— Ты же не против накормить бойца? — спохватывается мой в край обнаглевший гость в последний момент.
Я брезгливо пожимаю плечами, с трудом пряча мстительную ухмылку.
— Стоп! — Под его недоумевающим взглядом хватаю со стола пачку спичек, зажигаю приготовленную свечу и только затем обращаюсь к своему контуженному «бойцу». — Вот теперь — bon appétit!
Ладно, каюсь. Пожалела дурака.
Потому что при более-менее сносном освещении не заметить копошения в упаковке может только круглый дурак. А Мартышев не такой. Нахальный — да. Отвязный… ну, есть немного. Ладно, очень даже много. Процентов девяносто девять. Но точно не тупой. В тупого бы я не…
— Ахметова! — Его вопль заставляет меня подскочить по стойке смирно. «Сырок», который ни разу не сливочный, наспех запечатанный крышкой, метко летит в открытую форточку. Подозреваю, будь окно закрыто, он бы не раздумывая выбил мне стекло. — Марьям, чёрт тебя раздери! Это что вообще было?!
— Опарыши, — тяну невиннейшую улыбку.
— А сразу сказать трудно было?!
— Ты не спрашивал… — начинаю смеяться, но сипло осекаюсь, когда Макс резко вжимает меня в стену.
— Хочешь повеселиться? — говорит он негромко, но глаза при этом горят каким-то странным блеском.
Его шёпот звучит, как предупреждение. Скорее всего, оно и есть, проверять не рискую.
Инстинкты хором советуют заткнуться, сковывают связки, и вот я уже выдохнуть боюсь. Дрожу как кролик под его пронизывающим взглядом.
— Это папа приготовил для рыбалки, — шиплю, отворачивая лицо, чтобы не говорить ему в губы. — Удочки вечером забрал, а наживку, видимо, забыл.
— И не страшно тебе в грозу бродить одной по старому дому? — внезапно меняет он тему. Дыхание частое, жаркое толчками мне в ухо втрамбовывает.
— Я как ходить начала, слоняюсь здесь ночами. Но обязательно обращусь к тебе, если захочу стать заикой. — Зло скашиваю на него глаза, всё ещё ожидая, когда же Мартышев поймёт, что стоит ко мне слишком близко. Нервирующе близко. Напрасно. Его, похоже, всё устраивает. — Кран слева. Помой руки и давай уже я тебе лицо обработаю, — морщусь раздражённо.
— Ну ты и язва, Марьям, — тянет он глухо, но отходит. Свершилось, наконец-то.
Пока Макс в полумраке роняет в раковину то сложенные с краю кружки, то моющее средство, я сосредоточенно достаю из аптечки йод и ватные палочки. Стою к нему спиной, но в какой-то момент всей кожей ощущаю, что Мартышев наблюдает за мной. Это заставляет цепенеть от непонятного волнения.
— Я готов.
Глубоко вдыхаю, поворачиваюсь на отчего-то ставший тихим голос. Пламя свечи освещает только левую часть его лица, но даже этого хватает, чтобы рассмотреть, насколько Макс бледный.
Может, зря я с ним так резко?
Какой нормальный пацан признается, что ему больно? Понятное дело, будет строить из себя ещё большего раздолбая, чем он есть.
Мартышев в этот момент подмигивает мне и я, ощутив короткий укол под рёбрами, спешу отвести глаза.
— Кто тебя так? — вздыхаю, обрабатывая края мелких ссадин.
— Без понятия, — беспечно пожимает он плечами. — Возвращался от друга, когда тут неподалёку парочку гамадрилов решили попинать щенка. Не смог пройти мимо.
— Я и раньше предполагала, что у тебя чердак никогда не протекает просто так. Ты хороший парень, Мартышев. Кого бы там из себя ни строил, — выпаливаю как на духу неожиданный вывод.
За окном ослепительно сверкает молния. Грохот стоит оглушающий, из-за чего я инстинктивно замираю, чтобы не ткнуть ему ненароком в глаз. А Макс в этот момент подаётся вперёд и жёстко накрывает ртом мои губы…
Сто прыжков без парашюта
Мартышев как ураган. Я пискнуть не успеваю, как забываю, что вообще пищать собралась. Теряюсь настолько, что даже не помышляю возмутиться. Только рот раскрываю в шоке, чем Макс незамедлительно пользуется.
По языку растекается сладкий привкус его жвачки. Морозной мятой рецепторы взрывает… И так горячо-горячо щекам становится. Дышать не могу! А хочется вдохнуть поглубже, чтобы остудить полыхнувшие жаром лёгкие.
Для него такие проделки наверняка в порядке вещей. Макс напирает уверенно и дерзко, наплевав на приличия, на свои ссадины, на мою растерянность. Но мне-то, ни разу ни кем не целованной, как сопротивляться, если его натиск сбивает с ног?
Чужие ладони жадно оглаживают мои скулы, сползают на плечи, спускаются ниже… И если до этого его действия ещё можно было как-то попытаться понять да простить, то теперь самое время заехать по наглой морде.
Но возражения превращаются в сплошное ничто, когда Макс, подцепив края моего свитера, торопливо тянет его наверх с явным намереньем снять. Треск наэлектризованной ткани отдаётся на коже мурашками. И в голове синхронно с этим что-то коротит.
Иначе почему пламя свечи вдруг кажется невыносимо тусклым? Когда смущать меня должно ну вот совсем другое. Я до дрожи, до сбившегося дыхания стесняюсь, но вместо того чтобы разразиться гневной тирадой, тяну вниз молнию его толстовки. Сама! А потом и кофту помогаю снять, теряя голову от его напора, от собственной дерзости. От потребности согреть, сгореть, раствориться в нём!
— Ты такая красивая… Вкусная…
Лесть, может, и дежурная, но как он это произносит! Мамочка…
Макс бойко воюет с заклёпками на моих джинсах, а у меня от одного вида его спортивно сложенного тела дух перехватывает. Ну прямо парень с обложки! Живой идеал.
— Ты тоже вроде ничего, — заигрываю, чего отродясь ни с кем себе не позволяла. А с Максом можно. С ним себя особенной чувствую: единственной, самой желанной.
Реакция следует моментально. Кусачими поцелуями по шее проходится. Щипками по рёбрам. Током по венам. По ногам бьёт сквозняк, бёдра стягивает мурашками. Чувства такие яркие, слепящие, первые.
В хаотичных мыслях мелькает осознание, что джинсы вместе с нижним бельём уже держатся только на щиколотках, считай на честном слове, а сама я сижу перед ним на кухонном столе.
Ну, Мартышев!
Заправский ушлый фокусник…
Вот как я могла так низко пасть, но при этом взлететь выше неба?
Видеть его и знать не желаю, а наглаживать напряжённую спину перестать не могу. Даже не пытаюсь объяснить себе, почему вдруг не испытываю ни малейшего сомнения в правильности того, что мы с таким самозабвением вытворяем. Да и как объяснить гормональное помутнение?
Что задумано природой, то не противоестественно, так ведь?
— Ну как, всё такая же дерзкая, а? — ехидно тянет Мартышев, являя моему ошалевшему взору то, на что приличным девушкам до свадьбы смотреть в идеале не следует.
— Мне сейчас следует сомлеть, что ли? — интересуюсь бойко, на деле не ощущая и тысячной доли той смелости. Я готова нести ответственность за свой поступок, а вот сопротивляться сбивающему с ног влечению выше моих сил.
— Какая же ты… — хрипит Макс, усмехнувшись, а потом вдруг резко замолкает.
Я пару секунд жду продолжения явно недосказанной шпильки, а затем с любопытством поднимаю глаза, чтобы проверить — не захлебнулся ли он спесью.