Яна Каляева – Завершившие войну (страница 26)

— Высшие классы могут позволить себе пренебрегать правилами, которые насаждаются для простонародья, и это тоже своего рода часть традиции…

На подносе стояла серебряная вазочка с курабье, лоснящимся от масла, и заранее наколотый сахар — так, видимо, искусствоведы представляли себе роскошное угощение. Зато чай был подан в тончайшей работы фарфоровом сервизе, украшенном египетскими пейзажами. Сам напиток оказался самым дешевым, из тех, что продают на развес.

— Ты можешь ехать ко мне прямо с вокзала, — сказал Михайлов. — Отправь шофера за вещами и занимай любые комнаты. Обстановка у меня дрянь, смело меняй ее на свой вкус. Прислугу гони в шею, если придется не по нраву. Чувствуй себя хозяйкой. Любые расходы записывай на мой счет.

— К чему такая спешка?

— К тому, что проекты законодательных инициатив Новой Общественной Политики нужно вычитывать уже сейчас. План мероприятий первой очереди и наполовину не готов, а без него мы не можем перейти к главному — к составлению предварительной сметы. Деньги решают почти всё, Верочка. Хотя… покуда у нас нет видных мятежников, согласных участвовать в этом прожекте, не помогут никакие деньги. Я изучил твой список. Увы, те, кого удалось завербовать, никакого авторитета в революционном движении не имеют. С тем же успехом мы могли бы взять любого матроса или рабочего с улицы.

— Погоди отчаиваться, — улыбнулась Вера, поднося к губам чашечку. — У меня есть чудесная кандидатура. Комиссар Александра Гинзбург.

— Припоминаю… Не бог весть что, но все же не так безнадежно, как другие из твоего списка. Она довольно популярна среди революционной интеллигенции. В народе, правда, к ней относятся настороженно — баба, еврейка с сомнительными связями… И все же — комиссар самого Князева, вот уж кто был люб народным массам. Мертвый он даже опаснее, чем был живой. Мертвые не способны ни на ошибки, ни на предательство… чего не скажешь о живых. Кстати, а почему эта Гинзбург до сих пор комиссар? Комиссар чего, собственно? Советского правительства уже полгода как нет.

— Должно быть, просто пользуется названием прежней должности. Им на Тамбовщине недосуг пересматривать штатное расписание, надо полагать. Но это все значения не имеет. Она станет первым комиссаром Нового порядка.

— Да станет ли? Она уже согласна сотрудничать? Ее ведь однажды уже пытались перевербовать безо всякого успеха.

Вера допила отдающий веником чай.

— Это было полгода назад. С тех пор многое изменилось и в нас, и в них. Все сыты гражданской войной по горло. Александра согласится стать нашим комиссаром, когда поймет, что ждет нас всех. Я дала ей изучить документы, которые ты мне присылаешь.

Михайлов поперхнулся остывшим чаем.

— Ты… ты не перестаешь меня изумлять, Верочка. Эти материалы даже для ОГП формально засекречены, а ты дала их красному комиссару? Но ты ведь понимаешь, что при малейших сомнениях…

Он провел ребром ладони по горлу.

— Вам всем лишь бы убивать, — грустно сказала Вера. — Убить человека в наши времена — как папиросу выкурить. А вот ты попробуй превратить человека в своего искреннего союзника, в друга…

— Однажды ты уже пыталась преобразовать природу людей, — тихо ответил Михайлов. — Но создала вместо этого идеальную процедуру допроса. И несколько сотен, уже, верно, тысяч людей с разумом растений. Иронично, не правда ли?

— Нам многое предстоит исправить, — сказала Вера Щербатова. — Иначе гражданская война никогда не закончится.

Глава 17

Февраль 1920 года.

— Мне докладывают, что вы совершенно перестали есть, — недовольно сказала Вера. — И отказываетесь гулять. Вы что же, мстите мне, пытаясь представить все так, будто я вас заморила? Или тихо объявили голодовку? А может быть, еда вас не устраивает?

— Нет-нет, еда прекрасная, все прекрасно, вам не в чем себя упрекнуть… — Саша с усилием подняла покрасневшие глаза от финансового отчета министерства путей сообщения.

— Так в чем же дело?

Вера села в кресло напротив стола, не опираясь на спинку. Шелк ее платья заметно выделялся на фоне дешевой плюшевой обивки.

— В этом, — Саша кивнула на лежащие перед ней груды документов и перекрывающие их листы с ее собственными записями, подсчетами, графиками, попытками разобраться. — Чем больше я понимаю… тем меньше я понимаю. Здесь какая-то чудовищная ошибка. Так не может быть. Прошу вас, скажите мне, что все это подделка, мистификация, жестокая шутка. Потому что если дела так в действительности и обстоят, то…

— Вижу, вы и в самом деле начали понимать, — протянула Вера.

В первые дни Саша изучала финансовую документацию исключительно за неимением лучшего занятия, ведь праздность всегда была для нее мучительна. Значение этих сведений она не понимала и понять не надеялась. Поначалу казалось, что и за год ей не разобраться в этой кипе бумаг. Но постепенно целое стало проступать из фрагментов, как в детской игре, где надо собрать разрезанную на кусочки картинку. И то, что вырисовывалось, оказалось таково, что Саша отказывалась верить. Проверяла снова и снова, раз за разом приходя к тому же ужасающему выводу. В последние ночи она боялась уснуть — ей снились колосья, из которых проливается на землю зерно. Есть не хотелось — кусок не шел в горло.

В Народной армии она то и дело делила три дюжины обуви между тысячами босых, считанные мешки картошки между многосотенными отрядами, ящики патронов между непрерывно ноющими и склочничающими командирами. Она полагала, что все знает о недостатке ресурсов, скудости и отчаянии.

Ничего-то она не знала.

Собралась с духом и произнесла вслух слово, которого не было в этих документах, но оно читалось в каждой строчке:

— Голод.

— Да, — кивнула Вера. — Голодом в России никого не удивишь, но никогда прежде он не принимал таких масштабов. И он уже начался. Пока охвачено только Поволжье, но счет умерших уже идет на десятки тысяч. Известны первые случаи каннибализма. А ведь сейчас только середина февраля. И вы видите структуру наших доходов и наши ресурсы. Вы можете оценить перспективу. Хорошо если две трети сельского населения европейской части России доживут до следующего урожая. Хорошо, если вообще будет, из чего растить этот урожай.

— Что вы намерены предпринять? — Саша тяжело облокотилась о стол. — Вы — Новый порядок, я имею в виду.

— Весьма своевременный вопрос, — Вера в задумчивости потеребила мочку уха, коснувшись серьги в форме свернувшейся змейки. — Единой позиции до сих пор не выработано, правительство выбирает между несколькими решениями. Пора, верно, познакомить вас с человеком, который все вам расскажет как есть. Потому что вы можете стать частью того развития событий, которое, возможно, менее катастрофично, чем прочие.

— И не я одна, верно? У вас тут есть еще кто-то из необольшевиков и других революционеров. С ними идут такие же переговоры.

Вера ласково улыбнулась:

— Вы проницательны. Да, работают не только с вами. Нам в любом случае понадобится несколько союзников из вашей среды. Но кто-то должен выступить первым, и пока вы представляетесь мне наиболее перспективной кандидатурой. Впрочем, это будет зависеть от вас. От решения, которое вы примете. Катастрофа надвигается, меры нужно принимать незамедлительно, вы теперь сами это видите. Однако я стараюсь не торопить, дать вам все время, какое только могу, до последней минуты. Завтра я отправляюсь в Самару. Если хотите, можете поехать со мной.

— Зачем вы едете? Чтоб в газетах появились трогательные фотографии, где вы раздаете голодающим булочки?

— И это тоже. Газеты в наше время нельзя недооценивать, Саша. Но главная моя миссия в другом. Знаете, что обыкновенно делают купцы в голодные годы?

Саша кивнула:

— Прячут хлеб, дожидаясь максимально высоких цен.

— Верно. Бывает, придерживают продовольствие так долго, что в итоге некому оказывается его покупать.

— Нормальная капиталистическая логика! Люди — ничто, прибыль — все.

— Самое время язвить… К сожалению, эта порочная практика распространена повсеместно. Однако самарчане потеряли всякое представление не только о порядочности, но даже и об элементарной осторожности. Ничтоже сумняшеся сообщают ревизорам, что четверть миллиона пудов ржи на складах заражены спорыньей. Это более половины губернского хлебного запаса. Достаточно, чтоб прокормить десять тысяч человек в течение года. Случается, что плесень портит зерно, но не в таких же масштабах. Такого бы попросту не допустили! И даже зараженное зерно купцы предъявить не смогли — врут, мол, что все уничтожено.

— Да уж, плюют ОГП в глаза, можно сказать. Понимаю, вы обязаны преподать им — и всем — урок. Но я-то вам там зачем? Таких сволочных купцов я ненавижу не меньше вашего, но работать на Новый порядок не буду. То, что вы вытворяете с людьми, эти ваши протоколы… Не знаю, насколько уж это эффективный способ получать информацию…

— Невероятно эффективный! Человек ясно и искренне рассказывает не только все, что знает, но и то, о чем только догадывается. Даже надежно забытые сведения под красным протоколом всплывают на поверхность.

— Но какой ценой? — Саша поправила очки на переносице. — Вы превращаете людей в безвольные куклы, это хуже убийства. Такого нельзя делать, потому что нельзя. Никогда, ни при каких обстоятельствах! Этого я не смогу принять, и помогать вам не стану даже и в самых благородных начинаниях.