Яна Каляева – Завершившие войну (страница 1)
Яна Каляева
Комиссар 3
Завершившие войну
Глава 1
Как известно, именно в минуту отчаянья и начинает дуть попутный ветер.
Январь 1920 года.
— Товарищ комиссар! Александра! Посмотрите на меня!
Саша машинально обернулась на голос и замерла, не в силах выдохнуть. У окликнувшего вместо лица был черный квадрат, нацеленный на нее. Секунду спустя мир перевернулся, черное сменилось белым, рот забился снегом. Что-то тяжелое и теплое придавило сверху, не позволяя шевельнуться.
Ни выстрела, ни взрыва, только короткий шум борьбы и невнятная ругань.
— Что за бомба у тебя, с-сука? — орал Фрол, командир комиссарского конвоя. — Какой еще апырат? А ну отвечай!
Удар, хрип.
— Слышь, это и впрямь не бомба, Фрол Матвеич, — сказал один из бойцов. — Кодак это, машинка для фотографий.
— Так, отбой тревоги, — Фрол мигом охолонул. — Васька, слазь давай с комиссара, не твоя, чай, жена-то.
Васька, младший из бойцов конвоя, пыхтя, сдвинулся и освободил ее. Саша поднялась на четвереньки. Сплюнула окровавленный снег. Ощупала лицо: челюсть цела, зубы на месте, губа только разбита о смерзшийся снег. Робеспьер смотрел на нее укоризненно — они рухнули в сугроб в двух шагах от его копыт. Если бы конь забился, испугавшись суеты и криков, то растоптал бы обоих. Вот вышла бы нелепая смерть. По счастью, этот рысак был поумнее многих людей.
Солдаты скрутили фотографа — тот орал, что он доброволец из восьмой роты. Кровь с разбитого — сильнее, чем у Саши — лица заливала его городское каракулевое пальто.
Красный как полковое знамя Васька подал ей руку, помогая встать.
— Ты эт, не серчай, товарищ комиссар, — пробормотал он. — Я ж подумал, и впрямь бомбист выискался на наши головы… цела сама-то?
— Цела. Да с чего бы мне сердиться? Спасибо тебе, Василий, — Саша зачерпнула горсть снега, утерла кровь с лица и тепло улыбнулась юноше. — Ты ведь сейчас жизнь свою готов был положить за меня. Повеселились и будет, — это уже Фролу. — Главкома Антонова разыщите.
Пока Саша приходила в чувство после хлыстовского радения, посыльный от Антонова прибыл в Алексеевку и сообщил, что главком вызывает комиссара в Богословку. Выехали на рассвете и успели прибыть засветло. Едва спешились возле солидной каменной церкви, как случилась эта суматоха.
— Главкома искать я послал уже людей, — ответил взводный. — Слышь, комиссар, что с этим-то… как его… фотографистом? В разведкоманду б его, там со шпионами разбираться умеют, да, небось, не до него им нынче. Пустим в расход прямо тут?
— Ага, — рассеянно ответила Саша, приложив свежую горсть снега к распухшей губе. Фотосъемка в прифронтовой зоне, дело ясное, шпионаж. Если нет времени допросить основательно — расстрел на месте по законам военного времени. А этот пытался снять ее лицо! Она и жива-то до сих пор потому, что в ОГП нет фотографии ее лица.
И все же что-то здесь не сходилось. Почему он окликнул ее, прежде чем фотографировать? Ну какой хотя бы и самый дурной шпион станет так себя обнаруживать?
Черт, совсем нет времени разбираться, она уже три дня потеряла из-за поездки к хлыстам! И все же это солдат ее армии.
— Обождите. Я переговорю с ним.
К ней подтащили фотографа с заломленными за спину руками. Около двадцати лет, округлое лицо выбрито, хотя и скверно. Жидкие усики, большие голубые глаза.
Саша глянула на циферблат «Танка»:
— У тебя три минуты, чтоб объяснить мне, какого черта!
— Товарищ комиссар… Александра… — фотографу трудно было говорить разбитыми губами. — Прошу меня извинить, что причинил столько беспокойства… я не знал, я не подумал… понимаете, я глубоко штатский человек…
— Что ж тебя в армию понесло, такого штатского?
— Простите… Боюсь, не смогу изложить этого за три минуты…
— Уже за две! Хочешь жить — изложишь.
— Понимаете… вы-то понимаете, разумеется… Новый порядок — то, чего попросту не должно существовать. Война, террор — это все ужасные вещи… но это по меньшей мере честно в своем роде. И это имеет конец. А то, что делают с людьми они — необратимо, это меняет навсегда саму природу человеческого общества.
— Да хорош уже лозунги пересказывать… Фотографировать зачем полез? Чего ты тут успел наснимать?
— Видите ли, я с отрочества болел фотографией… это начало нового направления в искусстве. Снимал своих товарищей, бытовые сцены, подготовку к битве. Вас вот мечтал запечатлеть.
— За каким чертом?
Фотограф мягко улыбнулся:
— Понимаете, Александра… о вас столько говорят. Вам известно, что вы — легенда возрождающейся, как феникс, революции? Само ее олицетворение, в некотором роде? А лица вашего никто не знает. Я так мечтал увидеть вас… и многие мечтают.
Саша длинно и грязно выругалась. За полгода командования повстанческой армией сквернословить она навострилась так, что вгоняла в краску даже бывших прапорщиков.
— Доволен? — закончила она тираду, сплюнув еще раз кровь в белый снег. — Насмотрелся?
Подбежал запыхавшийся боец:
— Таарищ комиссар, главком ждет, вона та изба!
— Этого-то что, кончаем? — спросил Фрол.
Саша задумалась. Грубая лесть, полное отсутствие попыток скрыть фотосъемку… враги не настолько глупы, чтоб засылать шпионом эдакого недотепу. Но и не настолько умны, чтоб так талантливо замаскировать действительно опасного агента.
Командира восьмой роты она знала еще по пятьдесят первому полку, он был сметливый мужик и разбирался в людях.
— На усмотрение ротного, — решила Саша. — Отведите и доложите, что как было. Если ротный скажет, мол, ничего подозрительного за бойцом не замечено, пусть ограничится дисциплинарным взысканием, я не возражаю. Чистка сортира здорово помогает от избытка революционной романтики. А фотографический аппарат я реквизирую. Как пленку достать? Надо засветить.
— Извольте, вот так… И давайте я тогда вставлю запасную пленку, — засуетился фотограф. — Видите, чистая, в запечатанной фабричной упаковке. И простите за беспокойство еще раз. Я не подумал…
— А ты впредь думай, солдат, — зло обронила Саша и пошла за своим бойцом к избе, где располагался штаб.
— Ктой-то так морду тебе разукрасил, комиссар? — спросил главком Народной армии вместо приветствия.
— Да свои, как водится, — рассмеялась Саша. — Глупость одна, говорить не о чем.
Они обнялись. Саша сняла пальто, прижалась спиной к печи. Наташа Антонова принесла стакан почти горячего чая — живот уже явственно выступал под ее салопом. В тесной избе кипела работа. Командиры сосредоточенно изучали карту — в Тамбове удалось разжиться типографскими картами, в самодельных больше не было нужды. Стучал ремингтон. Двое взводных деловито переругивались над расписанием караулов.
Саша припомнила, что полгода назад штаб Антонова больше походил на притон.
— Может, у нас и телеграф тут есть?
— Не…
— Жаль. От Князева были новости?
— Князев в Тамбове, перегруппировку войск готовит. Я утвердил его план, как бишь там… гибкой обороны. Будем с короткими боями отходить к Козлову и Тамбову. Большие города пока станем держать, и часть сил отойдет вглубь уездов, куда моторы беляков не проедут. А как растянутся — рвать эшелоны, выбивать гарнизоны, тылы гонять.
Саша медленно кивнула. Все это звучало достаточно разумно, но ее не покидало ощущение, будто чего-то они не учли.
В Народной армии звания командиров не вполне соответствовали реальному положению дел. Антонов с самого начала числился главнокомандующим, и менять это означало бы вызвать протесты у той части восставших, что начали мятеж еще против большевиков. Однако военный опыт Антонова сводился к управлению уездной милицией и нескольким партизанским вылазкам. Фактически основными операциями Народной армии командовал Князев, по должности — командующий армией, командарм. Антонов организовывал деятельность тыла и решал политические вопросы.
— Ты-то хорошо провела время? — съязвил главком. — Отдохнула, небось, пока мы тут жилы рвали?
Саша вздохнула. Она и не ожидала, что товарищи одобрят ее отлучку.
— У меня были причины уехать. Вот что, главком, пойдем-ка подышим свежим воздухом.
Отдельного кабинета у главкома Народной армии не было, весь штаб ютился в одной комнате. Саша с сожалением оторвалась от печи, надела все еще задубелое пальто и рукавицы, закуталась в платок. Не то чтоб она не доверяла кому-то из дюжины людей, теснящихся в штабе. Но всяко могло обернуться. Да и под протоколами ОГП раскалываются все — за одним, возможно, исключением.
Короткий январский день был в разгаре. Щеки щипало от мороза, снег искрился под ярким солнцем. В высоком небе — ни облачка. Жесткий наст хрустел под сапогами. Антонов и Саша прошли мимо заборов к площади у церкви. Здесь было достаточно открытого пространства, чтобы никто не услышал их разговор.
— Сектанты-то наши себе на уме, — Саша не знала, как толком объяснить. — Эти огэпэшные протоколы, видимо, действительно от хлыстовских штучек пошли. Саня, ты не думай, я не скрытничаю. Правда не понимаю, как рассказать… Что-то там такое со мной произошло, на радении. Внутри меня будто заколдованный круг теперь, и тому, что я оставлю в нем, никто ничего не сможет сделать. Так что если я попадусь, ОГП из меня ничего не вытащит. Больше того, я смогу сказать им только то, что сама захочу.
Мимо проехали запряженные быком сани, груженные мешками. Телегой управляла крошечная старуха, закутанная в огромный тулуп. Они, не сговариваясь, замолчали и проводили ее глазами.