Яна Каляева – Повтор (страница 39)

Я не сдавался, начинал медитации день за днем… вернее, период за периодом — похоже, еду специально доставляли через нерегулярные интервалы, так что отсчитывать время она не помогала. Самое обидно, когда я медитировал дома во время обучения управлению гневом, получалось лучше. Но я пробовал снова и снова. Мы точно знаем, что как минимум восемь человек успешно прошли эту процедуру — значит, смогу и я. Правда, неизвестно, сколько было неудачных попыток и что с этими неудачниками случилось… Может, Алия расшифровала технику Кукловода неправильно? Так ли эта вертлявая дамочка умна, как пытается показать?

Чем больше я прикладывал усилий, тем яснее осознавал, что ничего не получится. Заставить себя сделать хотя бы элементарную зарядку становилось все труднее — меня одолевала апатия. Похоже, я слишком много спал или просто валялся на коврике в полудреме. Пропало желание есть осточертевшую пресную крупу и даже элементарно умываться. Я ждал, что голос из динамика скажет что-то важное — но он все молчал. И внутри меня тоже никаких судьбоносных голосов не звучало.

В общем, пришлось наконец признать, что миссия провалена; единственное, чего я дождусь среди этих проклятущих белых стен — это физической и умственной деградации. Я уже с трудом отжимался хотя бы тридцать раз и не мог взять в уме интеграл даже по частям. Накатывали головокружения и слабость. Одежда стала противно липкой от пота — похоже, у меня поднималась температура.

Раз за разом я повторял про себя, что этот метод не сработал — придется искать другой. Наконец я поднял лицо к пересечению стены и потолка, где, по моим прикидкам, должна была находиться скрытая камера, и отчетливо сказал:

— Ладно, завязываем. Не получилось. Открывайте дверь.

Ничего не произошло.

Я стал повторять этот призыв — с каждым разом все в более экспрессивных выражениях, под конец уже просто нецензурных. Походил по комнате. Съел пару ложек безвкусного склизского риса. Постучал кулаком в дверь — заблокированную намертво. Попробовал отжимания — сломался в начале второй десятки. Потрогал лоб — кажется, температура уже не шуточная. Может, я успел подхватить вирус, поэтому такая слабость во всем теле? Или что-то подмешано в воду, еду, воздух?

Это все было неправильно. Я же не похищенный, не пленник, не заключенный. Я сам организовал этот эксперимент — значит, могу в любой момент его прекратить. Почему… ничего не происходит?

Я еще поорал в предполагаемую камеру, пока не сорвал голос. Мрачно попырился в пустую стену, растянулся на коврике и наконец заснул.

Когда я просыпаюсь, дверь широко распахнута.

Глава 21

В дивизии недостает супервизии

Отчаянно хочется на воздух. Вещи? Черт с ними, потом поищу. Быстро прохожу коридоры и вываливаюсь во двор — в тихий солнечный день, какие бывают только в начале сентября. На базе тихо, словно тут нет ни души. Ворота распахнуты, и возле них стоит всего одна машина — мой фордик. Дверца открывается, и навстречу мне выбегает Оля.

Подхватываю ее, прижимаю к себе, кружу, зарываюсь лицом в ее волосы, вдыхаю родной запах ванили и мяты. Оля смеется и плачет одновременно — бережно вытираю бегущую по ее щеке слезу, шепчу «ну что ты, малыш, не надо, все хорошо». На самом деле я ни черта в этом не уверен, но хочу еще на несколько секунд оттянуть момент, когда придется задавать вопросы, ответы на которые могут мне не понравиться.

Оля спешит развеять мои тревоги:

— Со мной связались из… из организации, где ты работаешь, и сказали, что никакой опасности больше нет. Можно возвращаться домой. Мы ведь прямо сейчас поедем домой, да, Саня?

Я даже не знаю, где мы находимся — но ничего, разберусь. Проблема в другом — можно ли нам сейчас домой? В самом ли деле там безопасно? Они что, сами справились с Кукловодом, пока я бился головой о стену в безуспешной попытке духовного роста? Эта мысль вызывает смесь облегчения и обиды. Надо позвонить в Штаб и все разузнать… Так, телефон остался в контейнере. Оглядываюсь — массивная стальная дверь, из которой я только что вышел, уже закрыта. Подхожу к ней, дергаю ручку — заперто.

Странно это все…

— Нужно позвонить. Дай свой телефон, пожалуйста.

— Разрядился, а шнур я забыла взять — второпях собиралась. Поехали домой, Саня. Часа через два дома будем. Я суп сварила, сырный, как ты любишь. И пирог испекла со щавелем.

Как-то все это… Нет, прекрасно, конечно — и Оля, и суп с пирогом… Но что, мне так и ехать в этих заскорузлых потных шмотках? Белыми они были… сколько времени назад?

— У меня и прав-то при себе нет… Вообще никаких документов.

— Ничего, я поведу. Хорошо, что ты меня в страховку вписал.

Действительно — вписал еще зимой. Оля тянет меня за рукав. В самом деле, не оставаться же здесь, на этой заброшенной базе. Заброшенной… что, черт возьми, вообще происходит?

Сажусь на пассажирское сиденье своего форда. Не уверен, что когда-нибудь ездил на нем раньше — предпочитаю управлять сам. Оля выводит машину на грунтовку, которая скоро вливается в старенький, потрескавшийся, но все же асфальт.

— Как вам с Федькой жилось… там, куда Леха вас вывез? Не очень паршиво было?

— Нормально. Там что-то вроде санатория, такого, в советском стиле, знаешь — тусклый номенклатурный шик. Парк даже небольшой на территории и спортивная площадка. Хотя забор высокий очень. Столовка, буфет — кондово так кормили, но голодать не пришлось. Телефоны отобрали только, Федька сначала на стенку лез, а потом нашел библиотеку и даже подсел на бумажные книги — весь список на лето перечитал.

Все именно так, как я себе и представлял.

— А как сейчас Федя?

— Вот в школу пошел. Там все на ушах стоят, Повтор уже почти официально признали. Считается, что детки теперь умненькие стали… те, кто хочет учиться, конечно. Говорят, программы будут прямо в течение учебного года перекраивать.

Оля ведет аккуратно, не превышая скорость, старательно объезжая выбоины на асфальте. Березки вдоль дороги уже подернулись желтыми пятнами — милая сердцу любого русского человека ранняя осень средней полосы.

И все-таки что-то идет не так. Оля… ничего обо мне не спросила.

— А сам-то ты как, Саня? — спрашивает Оля.

Массирую виски. Наверно, я еще не оклемался после этой чертовой белой комнаты, вот и мерещится всякое.

— Не знаю, Оль. Странно я как-то, если честно.

— Устал, наверное, — спокойно отвечает Оля. — Ничего, дома быстро придешь в себя. А я занавески в спальне постирала, еще, наверно, не высохли… и хлам на балконе успела разобрать, там под залежами Федины коньки и футбольная форма еще из начальной школы были, представляешь? Я тут подумала, может, остекление на балконе пора обновить? Рамы растрескались, стекло едва держится, рухнет еще кому-нибудь на голову, неровен час…

Потираю глаза. Пить-то как хочется… В подставке для стаканчика — поллитровая бутылка воды. Была ли она здесь, когда я садился в машину? Почему-то мне кажется — не было.

Ровные ряды березок за окном… не слишком ли ровные? Трудно понять на скорости, но выглядят они как копипаст одной и той же березки, словно в игре с дешевой графикой… Похоже, поехал я все-таки кукухой в той белой комнате. Доигрался…

— И кровать Федьке скоро коротка будет, — продолжает говорить Оля. — Я вот думаю, новую купить или раскладной диванчик лучше, чтобы днем места больше было? Нашла пару неплохих вроде моделей…

Оля… Да, я всегда знал, что хозяйство, домашний уют — это для нее очень важно. Но неужели настолько, чтобы говорить об этом сейчас, после всего, что произошло?

Перебиваю поток ее хлопотливого щебетания:

— Оля, ты меня любишь?

Несколько секунд она молчит, глядя на дорогу, потом продолжает говорить как ни в чем не бывало:

— Забыла тебе сказать — дверца в душевой кабине стала плохо открываться….

— Оля, ты меня слышишь вообще?

— Конечно, слышу. Но ответить на твой вопрос не могу, прости…

— Почему?

— Потому что… ты никогда об этом не задумывался. Ты этого не знаешь. А значит, и я не знаю.

Несколько минут молчим. Получается, никуда я не выходил из белой комнаты… Отхлебываю из бутылочки — обычная тепловатая вода. Вдавливаю ноготь в подушечку большого пальца — больно. Смотрю на себя — на мне уже не некогда белая хламида, а джинсы, рубашка и сникерсы, которые я обычно ношу на выходных, если выбираюсь за город. То, в чем я чаще всего езжу в машине. Эти шмотки должны лежать в Олиной квартире…

Тихо спрашиваю:

— Ты можешь объяснить мне, что происходит?

— Только так, как ты сам себе можешь это объяснить. Но ведь ты знаешь, что никто не открыл бы тебе ту дверь только потому, что ты так сказал… Ты же понимал, во что ввязываешься: чтобы исчезли ограничения на действия Дара, должна исчезнуть та личность, которая их создала своими границами.

— Вроде бы да… Но я говорил со сверходаренными — у них были личности. Они вернулись к своей жизни, к своим семьям, даже к работе — и никто не отмечал, что они стали подменышами какими-то.

Когда мы с Олегом приходили в квартиру Антонова, его жена так просто и спокойно сообщила, что он в управлении… Если бы ее муж вернулся из «отпуска» другим человеком или не человеком вовсе, она бы это, наверное, поняла. Хотя… может, в долгом браке люди становятся привычны друг для друга, словно предметы обстановки, и особых эмоций уже не вызывают.