Яна Каляева – Белый Север. 1918 (страница 28)
— Да полно, Надя! О чем ты только думаешь? — Максим отметил, что перешел на «ты», и, кажется, это было уместно. — Ты — чудесная, нежная, искренняя! Не представляешь, как я рад провести с тобой этот вечер! А с Марией Викторовной меня связывали исключительно служебные дела, и они, слава богу, окончены. Ты же знаешь, верно, я даже вещи ей с курьером передал! Кстати, она их получила?
Личные вещи Маруси, изъятые при аресте и обыске, Максиму чуть ли не швырнул в лицо тот самый следователь во время очередного рабочего посещения тюрьмы; после пусть и условного, но все же освобождения ей полагалось получить назад свое имущество. Максим оставил у себя маленький дамский браунинг и черновики рабочих бумаг — проекты листовок о профилактике заразных болезней. Неплохой, кстати, проект, стоит пустить его в работу от имени ВУСО… то есть скорее уже от Временного правительства Северной области. Одежду и гигиенические принадлежности Максим с грехом пополам увязал в узелок — как же здесь не хватало такой доступной в его времени вещи, как пластиковые пакеты.
Среди вещей Маруси нашелся сложенный вчетверо тетрадный листок. Максим, чуть поколебавшись, развернул его и вздрогнул, увидев наверху выведенное изящным Марусиным почерком: «Для М. Р. — если я не вернусь». Дальше шли переписанные от руки стихи:
Не сама же Маруся это сочинила? Как не хватало возможности элементарно загуглить!
— Да, ей все передали, спасибо, — сказала Надя.
Максим тряхнул головой. Зачем он думает о той, другой женщине, когда рядом — эта, такая притягательная? И никакое туманное прошлое с Надей его не связывает, а только самое что ни на есть настоящее.
— Значит, ни к чему нам теперь о ней вспоминать, — улыбнулся Максим и ступил вперед, сокращая дистанцию. — Наденька, милая, тебе, должно быть, холодно в таком легком платье…
— Рядом с тобой — не холодно, — тихо ответила девушка и теперь уже сама шагнула навстречу.
Он чувствовал, как вздымается ее изящная грудь под тонкой тканью. Мелькнула мысль, что все может оказаться не так просто… ведь он не в родном времени с его сексуальной революцией, тут и средств контрацепции толком нет… но потом руки сами собой легли на талию девушки, привлекли ее ближе, чем в вальсе, и мысли куда-то испарились. Лицо Нади было запрокинуто, губы распахнуты, такие мягкие, теплые губы…
— А, Максимко, в-вот где т-ты прячешься! Ик! Насилу тебя с-сыскал! Ой, зд-драсьти, барышня!
Максим поморщился. Прежде чем подошел, пошатываясь, сам Миха, свежий ночной воздух окрасился ароматом причудливого алкогольного коктейля. Ясно-понятно… похоже, Бечин перепробовал весь ассортимент выставленных на банкет напитков, и не по одному разу.
Надя испуганно отстранилась и на шаг отступила.
— Т-ты чего т-тут… Я с Чайковским г-говорил и он… ик! — показал мне п-проект Земельного к-кодекса!
Черновик кодекса не полагалось никому показывать, но Миха Бечин даже и трезвый умел быть настырным, когда речь шла об интересах его людей, а уж пьяный и вовсе делался неотвратим, будто несущаяся по рельсам вагонетка.
— Это замечательно, Миша, — выдавил Максим. — Давай завтра мы с тобой его обсудим.
— П-пошто завтра? — удивился Миха и оперся об иву для пущей устойчивости. — С-сейчас давай. Т-там все как н-надо… п-почти… Только п-про… ик!.. р-распределение г-голосов в Советах н-не то… П-переделать надо. К-квоты… Н-не…
Миха пытался сформулировать мысль, которая сейчас казалось ему важной, ценной и, без всякого сомнения, невероятно своевременной.
Надя хихикала, прикрыв ладошкой рот. Максим закатил глаза и скорчил рожицу. Момент был упущен.
— Мы завтра все, что надо, с тобой переделаем, — продолжал отбиваться Максим, но пьяный Бечин от своей идеи-фикс отступаться не желал:
— С-сейчас! Ик! П-переделать!
Ну и куда его такого девать? Можно затолкать назад в здание Думы, чтобы не замерз, но его наверняка сейчас будет тошнить… и ладно еще на что-нибудь, а если на кого-нибудь? Миху же вечно тянет к людям… Будто и без того мало политических скандалов.
— Да что с тобой будешь делать, — вздохнул Максим. — Наденька, иди пока в зал, холодно же. Дождись меня там. Попробую сыскать извозчика нашему не в меру активному профсоюзному активисту.
Глава 15
Других амбиций у меня не осталось
Октябрь ознаменовался долгожданной радостью: союзники начали поставку хлеба. Каждый день по несколько судов разгружалось и в Соломбале, и на Бакарице, и в центральной гавани.
Разумеется, иностранцы не могли не понимать, что хлеб — залог их контроля над этой суровой областью с ее скудной землей. Да и поставлялся хлеб отнюдь не бесплатно — обратно транспорт уходил груженный древесиной. Но у Максима сложилось ощущение, что ключевую роль здесь сыграло личное обаяние Чайковского, его умение находить общий язык с самыми разными людьми. С практически всеми дипломатами и военным руководством союзников он сошелся, как говорили в этом времени, накоротке. Конфликты случались постоянно — то какой-нибудь торговец откажется отгружать хлеб по предложенному курсу обмена на древесину, то британская моторка опрокинет своими волнами легкие поморские лодки, то пьяные моряки устроят драку, в которой по мордасам прилетит всем, невзирая на национальность. Николай Васильевич обыкновенно разрешал эти ситуации одним-двумя дружескими визитами.
Помимо войск, дипломатов и торговых представительств в Архангельске обосновалась миссия Красного Креста. Она немедленно открыла госпиталь — правда, только для иностранных граждан. В порядке благотворительности для местных детей из бедных семей были организованы горячие обеды.
Русская армия Северной области была сформирована и приступила к боевым действиям, до сих пор безуспешным, что было особенно заметно на фоне достижений союзников. Один бронепоезд англичан совершал глубокие рейды на вологодском направлении, другой — патрулировал дорогу на Мурманск, и к введению в строй готовились ещё два. А чем могло похвастаться ВУСО? По большому счету, ничем.
Идея, что власть ВУСО держится на иностранных штыках, бродила в массах и раньше, а после неудачного переворота Чаплина и возвращения министров под давлением союзников только окрепла. ВУСО из кожи вон лезло, пытаясь собрать хоть какие-то сведения «об успехах русского оружия», хоть все и знали, что их до сих пор нет.
На очередном расширенном заседании с участием военных Максим решился актуализировать проблему:
— Товарищ Чайковский, разрешите обратиться к товарищу начальнику военного управления?
Седобородый старик нахмурился — подобная инициатива со стороны комиссара была не вполне уместна; однако конфликтов глава правительства не любил и одергивать подчиненных не привык, потому ответил:
— Разумеется, Максим Сергеевич!
— Благодарю, товарищ председатель! — ответил Максим и тут же переключился на седоусого генерала: — С чем именно вы связываете отсутствие успехов на фронте? Чего недостаёт нашим войскам для побед? Как видите это вы, товарищ Самарин?
Генерал пожевал губами, подбирая слова. Очевидно, конкретные вопросы были ему привычнее.
— Я мог бы долго говорить о проблемах со снабжением, вооружение и обмундированием, пожаловаться на скверные погодные условия и бедное питание личного состава, — сказал он наконец. — Однако все это обыкновенные тяготы и лишения военного времени. Они могли бы быть преодолены, если бы у наших солдат был на высоте воинский дух… ясное и четкое понимание сути и смысла борьбы и своей роли в ней… Не знаю, как сформулировать это короче.
— Мотивация, — брякнул Максим.
— Как вы сказали? — заинтересовался Чайковский. — Не встречал такого термина. Что-то из новейших трудов по социологии?
— Встретил в одном немецком журнале, — привычно выкрутился Максим. — Мотивация — это совокупность мотивов, побуждающих человека к действию. Именно то, чего недостает нашим солдатам.
— Но это же какое-то недоразумение! — Чайковский вскинул мохнатые седые брови — Разве может русский солдат быть недостаточно… как это сказать… мотивирован в борьбе за свою родную землю? Я знал, что русский солдат не рад подчиняться приказам французского генерал-губернатора, потому и добивался его отстранения. Но теперь, когда во главе военного ведомства стоят русские люди!
— Не вижу смысла скрывать от вас, господа, — Самарин подчеркнул интонацией старорежимное обращение, — что корни разлада — в офицерской среде. Офицеры слабо разбираются в политике и с трудом отличают одну партию от другой — скажем, эсеров от эсдеков. Тем более с учётом революционного прошлого уважаемых членов правительства… а если называть вещи их именами — террористического прошлого.