Яна Каляева – Белый Север. 1918 (страница 15)
Максим понял, что это лучшее, на чем он может закончить. Приветственно поднял руки и спустился. Его сразу окружили, но без всякой враждебности, напротив.
— Брату на село напишу, что делянка монастырская за нами остается! Он аж извелся…
— Рыбы, значицца, сколько ни поймал, вся твоя, так, комиссар?
— Так удельные леса теперь за нами? Штрафов не будет? Живем, братва, не пропадет наш кооператив!
Максим улыбался, кивал, жал протянутые мозолистые руки, пока Миха не сжалился над ним и не вытащил в переулок.
— Ну вроде нормально прошло, — выдохнул Максим, утирая пот со лба.
Странно, вроде вечер выдался прохладный, но в одном пиджаке — поддевку он отдал, а пальто еще не пошили — было совершенно не холодно даже на ветру.
— Да уж, потрафил ты им, — согласился Миха. — Земля, лес и рыба — это наша жизнь. Хлеба бы только еще подвезти. Без этого никак. Но покамест ты ребят успокоил. Боялись, баре с офицерьем вернутся и все взад заберут, чего большевики дали. Но теперь уж пусть ВУСО держит слово крепко. Иначе… большевиков мы сбросили и ВУСО ежели чего сбросим. Никакие иностранные союзники гнева народного не сдержат, сам должен понимать.
Глава 9
Неэтично, опасно и попросту глупо
— Марья Донова? — курносенькая медсестра часто заморгала. — Да-да, сейчас узнаю, где она, и вас отведу. Обождите тут, господин комиссар, на скамейке, одну минуточку!
Что еще за фигня, «где она»? Где может быть арестантка, если не взаперти в арестантской палате? Впрочем, сестричка уже убежала, приподняв подол тяжелого форменного платья — мелькнули изящные узкие щиколотки. Не догонять же ее теперь… Максим без сил опустился на скамью. Сам виноват, затянул с этим визитом аж до сентября. Но август выдался, как Максим мысленно это называл, непрерывным кранчем.
Отношения между ВУСО, российскими военными властями и иностранцами ухудшались с каждым днем. Максим с тоской вспоминал начало августа, когда казалось, что арестов производится слишком много. Что такое по-настоящему переполненная тюрьма, управление юстиции узнало только теперь. За нарушение придуманного Пулем комендантского часа и просто за появление без документов возле складов или пристани людей арестовывали десятками. В камеру на дюжину мест теперь могли втиснуть полсотни человек. Ежедневно случались скандалы — вчера, например, дочь лесопромышленника провела ночь в камере с портовыми проститутками.
Чтобы хоть как-то разгрузить тюрьму, пленных красноармейцев стали вербовать в будущую Северную армию. Тех, кто отказывался, или тех, кого подозревали в симпатии к большевизму, британцы свозили в концлагерь на острове Мудьюг.
Первоочередной задачей была оборона области от большевиков, и пока ее выполняли союзники, а призыв в русскую армию только начался. Основные бои шли на Северной Двине и за уездные города — главным образом за Шенкурск.
Северная область чрезвычайно обширна — ходили слухи про деревни, села и чуть ли не города, затерянные в лесах и испокон веков не значившиеся ни в одной казенной описи. Как объяснял коллегам британский консул, территория области равнялась общей территории Британии, Франции, Бельгии и Голландии; однако население насчитывало около 500 тысяч человек — меньше, к примеру, чем в английском городе Бирмингеме.
Несмотря на огромные размеры Северной области, из-за болот, лесов и озер проходимых для армии путей в ней было немного. Фронт только на карте выглядел протяженным, а на деле все сводилось к удержанию русел основных рек и двух железных дорог.
Вторым после Архангельска центром был Мурманск — многие по старой памяти называли его Романов, полностью Романов-на-Мурмане. Этот городок за Полярным кругом имел огромное стратегическое значение, потому что в нем находился единственный в Северной области незамерзающий порт. Около трети от общего союзного десанта высаживалось там. Формально Мурманск находился в подчинении ВУСО, но фактически им управлял собственный краевой совет. Любопытно, что советскую власть там никто не свергал, крайсовет сам вышел из подчинения Совнаркому и вступил в переговоры с союзниками, видя в них единственную защиту как от немцев, так и от голода.
Однако вечно полагаться на иностранную помощь было нельзя, а призыв в русскую армию шел ни шатко ни валко. Вдобавок на местное население были возложена повинность по перевозке союзных грузов и войск, а также подсобные работы.
В доках люди работали семь дней в неделю по двенадцать часов, только в праздники Успения Богородицы и Преображения им позволили отдохнуть. Популярности ни ВУСО, ни союзникам это не добавляло, тем более что отгрузка хлеба так и не началась. Послы неизменно присылали теплые слова поддержки и наилучшие пожелания, однако в качестве правительства ВУСО не признавали и от посредничества в переговорах с Пулем под разными предлогами уклонялись. Чаплин целые дни проводил в британском штабе, однако, по слухам, и его отношения с англичанами развивались не безоблачно. Однажды Максим нос к носу столкнулся с Чаплиным — тот хлопнул дверью, выходя из особняка, занятого английским командованием.
— Они держат меня за пигмея! — возмущенно выпалил Чаплин, по видимости, ни к кому не обращаясь.
Максим и сам замечал, что в разговорах между собой британцы и американцы называют местных natives — туземцами.
Притом для уроженцев Архангельска правительство Чайковского тоже не было своим — все портфели в нем достались приезжим. Местные общественные деятели, промышленники и дворяне иногда приходили в ВУСО с различными вопросами, и расставались стороны стабильно недовольными друг другом.
Как-то раз Максим в коридоре едва не споткнулся о вытянутые ноги сидящего в кресле человека.
— Мне назначено на три, — недовольно сказал он. — Я жду уже час.
Максим развел руками:
— Простите, заседание затянулось.
ВУСО обсуждало вопрос организации призыва в армию, но как-то само собой перешло на проблемы военной этики в общем виде. Один только Чайковский излагал свои взгляды минут сорок, а потом еще завязалась дискуссия…
— Чрезвычайно жаль, — сухо сказал человек. — Я не могу больше здесь сидеть, меня ждут пациенты… Я собрал статистику о распространении цинги по уездам. А в этой папке расчет по продовольствию и медикаментам, необходимым в первую очередь. Пока правительство заседает, люди болеют и умирают.
— Я обязательно передам ваши документы управляющему отделом продовольствия, — бессильно сказал Максим. — Хотел бы я сделать для вас больше, право же.
— Понимаю, — человек неожиданно улыбнулся и внимательно посмотрел на Максима. — А вы, полагаю, господин Ростиславцев?
Максим кивнул, удивившись старорежимному обращению. Тому, что его узнали, не удивился — он часто бывал по поручениям ВУСО тут и там, и даже натренированная память не сохранялся все имена и лица. Хотя этого человека он, пожалуй, запомнил бы: проницательный взгляд глубоко посаженных глаз, ухоженные усы, костюм не просто чистый, а прямо-таки элегантный. Мужчине было явно за сорок, однако он не утратил стати, и даже седина в волосах смотрелась импозантно.
— Я Николай Владимирович Мефодиев, — представился посетитель. — Председатель губернского земского собрания, а также издатель «Архангельска».
— Рад знакомству, — вежливо сказал Максим.
— Если позволите, я хотел бы обратиться к вам по вопросу, касающемуся вашей деятельности в управлении юстиции… а для меня, в некотором роде, личному. Я вам весьма благодарен за участие, которое вы приняли в судьбе Марии Викторовны Доновой. Скажите, рассматривается ли вопрос о ее освобождении под залог? Я мог бы внести необходимую сумму.
Максим, до того стоявший на ногах, подвинул себе стул, сел напротив Мефодиева и сказал:
— Надеюсь, вы извините мою прямоту… Но отчего вас беспокоит судьба этой женщины? Она ведь сотрудничала с ЧК, составляла списки старорежимных элементов…
— Напротив, — Мефодиев покачал головой. — Она постоянно конфликтовала с ЧК, потому что множество имен вычеркивала из этих списков. Мое, например, или князя Куракина… Комиссар Кедров ее едва терпел, не мог снять с должности только потому, что большевики тогда пытались не ссориться с левыми эсерами.
Максим приподнял бровь. Возможно, если б Маруся рассказала это следователю, до сигаретных ожогов бы не дошло. Что побудило ее принять на себя вину за преступления, которые она пыталась предотвратить? Неужто гордость?
— Марии Викторовне всего двадцать три года. У нее романтическая натура, и по наивности она попала под дурное влияние, — продолжал Мефодиев, как показалось Максиму, несколько взволнованно. — Однако мое стремление помочь ей связано не с одним только человеколюбием. Понимаю, идет война, мы не должны руководствоваться сантиментами… Но ведь Донова окажется весьма полезна, если примет нашу сторону. Знаете, за полгода она успела стать здесь чрезвычайно популярною. Несмотря на общее отвращение к большевикам, именно ее полюбили и интеллигенты, и рабочие… а в одной крестьянской избе я сам видел ее вырезанный из газеты портрет среди икон. Ее считали кем-то вроде заступницы. И она умеет говорить с народом на его языке.
Максим кивнул. Действительно, он получил уже пачку прошений об освобождении Доновой.