Яна Гецеу – Неферомантика. Панк-рок, вампиры и любовь! (страница 5)

– Маш? – отстранил я ее от себя.

– Что? – недовольно передернула плечами она, и опять потянулась ко мне. Я посмотрел поверх ее головы – они стояли все так же, и смотрели на нас.

– Маш, давай не здесь, а?

– А, ты про этих? – сморщилась ведьма, отпуская из ледяных клещей объятий. – Ну, как хочешь! – и отступила на шаг.

– Эй, зажигай!! – крикнула она, и прыгнула в круг. Собрание сразу оживилось, все засновали в тумане, быстро разложили костер.

– А ты когда утонул, недавно? Я тебя еще не видела! – спросил за спиной чистый детский голосок. Маленькая девочка с набухшей от воды косой через плечо, как колосок, в мокрой рубашонке с полураспустившейся вышивкой по рваному вороту, совершенно синяя, глядела на меня прозрачными, запавшими глазами.

– Я? Еще живой, к сожалению! А ты когда? – я сел перед ней на корточки.

– А я… не знаю, вроде давно! – улыбнулась она голубыми губами. Мороз по коже!

– Ну, и как… у вас там? – рискнул поинтересоваться. На это маленькая покойница только рассмеялась, похлопала меня по щеке противно–мокрой ладошкой, и убежала прочь, хихикая и подвывая. Проследив, как мелькают ее босые пяточки, не оставляя ни единого следа во влажной траве, я подумал: а ведь она, пожалуй, раза в три старше моей бабушки (будь она у меня), и раз в пять – меня!

А бледные фигуры нестройно, но весело, завыли-заныли-завопили что-то народное, раздолбайское, разухабисто выделялся среди них мужицкий бас. Я хотел подпеть, но песни этой не знал. Откуда-то явился Дамир в широкой рубахе, за ним – широкоплечий, здоровенный детина с бочонком на плече, так запросто, будто это пакет из-под молока. По знаку Дамира, нежить поставил свою интересную ношу в траву, чуть поодаль от всё расширяющегося круга света от костра. Осветило мужику рожу, и меня будто оттолкнуло – зеленоватая, вся в пятнах. Этот был уже совсем несвеж, и что только удерживает в нем жуткую силу? Жуткий запашок… Он встал, тупо уставясь на принесенное добро. А я вдруг почувствовал странную усталость, будто разом вынули позвонки через один, и был вынужден опуститься в сырую траву. Наблюдать, как вместе с костром разгорается веселье. Бледные, мокрые люди напевали, обнимались и болтали, носились туда-сюда и приплясывали. Это отдаленно смахивало на вылазку «на природу» большой компании. Если бы не привкус мистики, навязчивый и неотступный. А может, самой Смерти?

Обо мне тут же забыли. Я сидел в тени высокой травы, мокрый от росы. Пробирала мелкая дрожь. Хотелось выпить. В черепке быстро пустело. Запрокинув голову, посмотрел на звезды, такие низкие и острые, что кажется, протяни руку – соберешь их, и порежешься как о горсть стекла. Прямо над макушкой, едва не зацепив волос, прочертил густой воздух крупный нетопырь:

– Ш-шут!

Я вздрогнул от неожиданности, но сразу взял себя в руки: когда сидишь на сырой поляне у костра, в туче километров от родной Уфы, в ночь на Ивана Купалу в компании веселящихся мертвецов, отчего-то не гниющих – чему ж удивляться? Точно ведь – Ивана Купалы? Числа не вспомнить…

– Да?

– Что "да"? Я тебе выпить не предлагаю… пока! – уточнил кошмарик, еще раз прочертив темное пространство и уселся мне на плечо, неловко поцарапав. Говорить ничего не хотелось, и зверек видимо, это понял, сидел молча. Таращил круглые «вороньи ягодки» с уродливой вывороченной мордочки.

– Слышь, Шут, это… – начал он, хмыкнув: – Можно тя укусить? Один раз только, а? Больно уж охота.

Я повернул голову и с интересом уставился на него – смотрите, какое интересное предложение! Однако ж, мне по-хрену, хоть прям сейчас убей, раз смерти все равно нет – эти же пляшут, и ничего! Но заставить понервничать поганого мыша хотелось.

– Кровь, кровь, моя грязная кровь,

Напившись крови моей дохнет комар, – запел я тихо, куражась – надо продать себя дороже, чем я стою.

– Шут, да я ж немножко, правда! Мне ведь и ложечки хватит, ну, не чайной конечно, но ведь нестрашно совсем! – заерзал голодный вурдалак. – Мы живого когда последний раз видали – ого-го! Да и не больно тебе будет нифига, у меня слюна альге… альгане… ну, этот короче, который обезболивает! А потом подорожничком заклеим, оно и уймется! А, вспомнил, анальгетик!

Я равнодушно молчал. Пусть еще подергается, я уже в принципе согласен, но мне нравятся его муки.

– А эти – они тебя не тронут, даже если почуют сладкое! Манька им строго-настрого запретила! Кто к тебе с вожделением подойдет – из деревни будет изгнан, и мыкайся потом, горемынушка, по просторам советской родины!

– Нету больше родины советской, – сказал я тупо.

– А насчет вожделения – это Машуля зря! Здесь, как я погляжу, отменные телки водятся, ничего, что холодные, и не такие согревались! – заржал я, хотя было нифига не смешно. Но упырек противно захихикал, подлизываясь:

– Да не, с этим-то как раз не напряг, разложишь какую захочешь, только Маньку вперед, она жадная. Я про кровь.

– Про нее, родимую, ядовитую! – кивнул я.

– Ну, так как? – пытаясь заглянуть мне в лицо, перегнулся урод.

– Валяй! – я подставил шею. Но он перепрыгнул на руку:

– Ты че, там, конечно, удобнее, но истечешь в момент, сколько зря в траву уйдет!

– А-а! – я закатал рукав: – Ну, жри, гад, враг рода человеческого!

Он аж передёрнулся весь, разинув черный ротик. Я и правда ничего не почувствовал. Глядя, как он жадно трясется, хлюпая и вздыхая, я ощутил, как время закручивается вокруг меня, распадаясь и растворяясь, будто исчезая совсем. Люди кружились у костра, кто ловко и прытко, кто тяжело и мучительно – руки-ноги разбухли от воды, слушались плохо. Особенно неуклюже и отчаянно дергался чей-то труп, сразу и не понять, кого, девушки или мужика. Что-то горестное и отчаянное было в его стараниях заставить свое гниющее тело слушаться. И будто спала вся ненужность, вся фальшь этого «праздника». Никому здесь не весело, их всех кто-то заставляет плясать, в мучительных попытках казаться, а не быть. Каким чудовищем они подчинены, кто терзает их, достает из воды, не дает естественному течению вещей взять свое? К чему им их смерть, если они ее лишены? Взглянуть один раз – и не поймешь сразу, что не так. Но… мертвое тело работает иначе. Что-то неуловимое отличает их от меня – то-ли холод тела – я вспомнил объятия Маши, то-ли что-то еще. Возможно, это и есть Смерть. А ей ведь нет объяснений.

– В вашем портвейне крови не обнаружено! – захихикал нетопырь. Сыто икнув, отвалил раздувшееся пузо от маленькой – будто бритвой сняли кусочек кожи – ранки, из которой быстро стекал ручеек. Я смотрел безучастно, как он скрывается в тяжелой от росы траве.

– Эй, ты чё, ты чё! – засуетился нечистый: – Заклей скорей!

Я упрямо покачал головой – не хочу!

– Ну, Шут, они ж могут и Маньку не послушать, растреплют тебя на кусочки, да и все!

– Буду рад! – отрезал я. Но он уже присобачивал лист подорожника.

– Отвали, я хочу умереть! – и отшвырнул его в траву. – Прямо здесь и сейчас! – уже слышу приход тихой истерики, ее знакомые легкие шаги. Я не нужен никому, ни одному живому существу в мире! А вот мертвым зачем-то пригодился.

– Ах ты, мерзавец! Хочешь без последней радости нас оставить? – взвизгнула Машка рядом и влепила мне крепкую затрещину. Я дернулся – больно все же, но легче не стало.

– Идите, идите! Нечего смотреть! – крикнула она, обернувшись, столпившимся вокруг мертвецам с жадными глазами. Они, ворча и глотая слюну, отошли к костру.

– Нет, ну надо же, стоило только его одного оставить… Эй, а ну-ка! Урод ты вонючий, вылазь! – и выволокла за шкирку одной рукой упырька, другой ловко заклеила рану листом. Тугобрюхий урод лениво отбивался, пьяно бормоча оправдания, и сваливая все на меня.

– Ай, да проваливай, ты мне мешаешь! – и раздраженно зашвырнула его подальше в траву. Села на колени, придвинулась. Распустила старую повязку, туго перемотала новую, пониже. Открылись ровные, аккуратные швы, но мне совсем не интересно, я смотрел на девушку. "Боже мой, вот что называют "прекрасной женщиной"! Завороженно следил, как она закончила, подняла огромные, как ночь, и темные, как небо, с искорками звезд от костра, глаза.

– Шут, милый, я тебя очень прошу, ну поживи еще! Ну, хоть немного, несколько дней! – уговаривала она меня, как ребенка, заглядывая в лицо и гладя по щекам. У меня щипало в глазах, я помотал головой, молча, боясь заплакать.

– Шут… Я тебя очень прошу! Ну почему ты не хочешь жить? Это же… только потом понимаешь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.