Яна Дубинянская – Пансионат (страница 7)
– Привезет, – успокаивает его Стас. – В нем же программа, все четко, без глюков.
– Ага, два раза.
– Ну слушай, не допускаешь же ты мысли, что они люди.
– Кто? – спрашивает Рыська.
Стас загадочно понижает голос:
– Эти, которые здесь работают. Ну, персонал.
Из его дальнозорких очков со значением глядят в упор большие и выпуклые, как у стрекозы, голубые глаза. Это он так шутит, наконец доходит до Рыськи. Ну и дурак. Нашел, где и когда.
Она смотрит на своих. Пес чуть ли не влип всей мордой в тарелку с борщом, Контесса аристократично поклевывает салатик, а силуэты Тима и Белоры обозначаются темным и матовым на фоне стекла, без лиц, без деталей. Там, за стеклом, замечает Рыська, начинается дождь, всю стену равномерно обседают прозрачные бусинки капель.
К соседнему столу подъезжает тележка, хмурый мужик протягивает Тиму тарелку, тот ставит ее перед Белорой. Рыська отворачивается.
– Мы типа раньше пришли, – недовольно бормочет Игорь.
– А те, кто сзади нас, уже едят! – с готовностью подхватывает ушастый Андрей. Стас морщится.
Через две минуты лязгающая тележка подкатывает и к ним. Официант, Рыське он скорее напоминает служителя морга, точными движениями автомата выдает на стол четыре тарелки второго, курицы с рисом. Рыське достается кусок грудки, она больше хотела бы ножку, но попросить поменять порцию не решается и только говорит:
– Спасибо.
Мужик не реагирует, тележка дребезжит дальше по столовой. Стас глядит на Рыську глазами грустной стрекозы. Поясняет:
– Они не могут быть людьми. Людей больше не осталось, только мы. Это данность, надо привыкнуть.
Андрей советует ему заткнуться. Получается невнятно из-за волокон мяса, застрявших у него в зубах, где он безуспешно ковыряется языком. Игорь ест сосредоточенно, спортивно, без лишних движений. Рыська смотрит в тарелку. На куске мяса дрожит лоскут пупырчатой кожи, омерзительный, жирный. Рыська залпом выпивает компот и встает из-за стола.
– Приятного аппетита, ребята.
– Спасибо, – отзывается за всех Стас. – Увидимся еще.
Уже в холле она вспоминает, что у нее нет ключа от номера. Останавливается подождать своих. Здесь тоже одну из стен почти полностью занимает огромное окно, в него стучит мелкий и мерный дождь. Деревья в окне по-осеннему гнутся под низким небом. Так странно: купались меньше часа назад, и было почти лето. Терпкого вкуса моря внутри теперь, после обеда, Рыська совсем не чувствует.
Люди начинают тянуться к выходу. Мимо нее проходят две старушки, крупная и сухонькая, беременная женщина, парочка миниатюрных японцев, седовласый импозантный мужчина, та семья с пляжа, с веснушчатыми детьми, две девушки в мини, на которых пялились ребята за столом… Наконец, появляются Контесса и Пес. Наевшийся до отвала, довольный, масленый, Пес приобнимает Рыську за талию и шепчет интимно в шею:
– Благородная Рысь, имеется заманчивое предложение прогуляться в близлежащий магазин с целью пополнить запасы полусухого красного и соответственной закуси. Идемте с нами!
Она оглядывается к окну:
– Дождь.
– Ерунда. – Пес настроен решительно. – Зато потом будет чем согреться.
– А… – Рыська смотрит в дверной проем столовой.
– А Белора и Тим подождут в номере, – приглушив голос, со значением говорит Контесса.
Так. Понятно. Рыська отступает к окну, отворачивается, сглатывает незаметно. На стекле обозначается ее отражение, темный силуэт с искрами хищно сузившихся желтых глаз. Никогда. Ни за что.
– Ключ у них? – спрашивает она, и голос умудряется не дрогнуть.
– Идиот, рряв! – отзывается за спиной Пес. – Вечно забываю про этот ключ. У меня.
– Сейчас будут идти, отдашь, – советует Контесса.
Рыська совершает резкий поворот:
– Давай сюда. Я за зонтиком сбегаю.
– У тебя даже зонтик есть? Нифига себе, запасливая…
Дальше она не слышит. Выхватывает из его руки деревянную грушу и бежит вверх по лестнице. Соображает, что поднялась на третий этаж, возвращается, сворачивает в правое крыло. Перед дверью номера напротив как раз толпятся вернувшиеся с обеда студенты, и Рыська кивает им радостно, как если бы они не виделись несколько дней. Отпирает дверь, входит в номер, полутемный и мрачный, сырой и пахнущий дождем из-за незакрытого, наверняка опять Пес позабыл, проема, ведущего на балкон.
Она прикрывает балконную дверь, включает свет в обеих комнатах, номер сразу становится внутренним и уютным, отдельным от всего остального мира. На судьбу которого уже не повлияет никто. Но если есть еще в жизни что-то важное и значимое, пускай на чей-то чужой взгляд и мелкое, стыдное, недостойное, несовместимое с благородным происхождением и женской гордостью… но оно есть, есть! – и она сделает все, что в ее слабых и смешных силах. Она не допустит. По крайней мере, сегодня, сейчас.
И никогда.
Они входят. Шепчутся в прихожей. Затем Тим подает голос:
– Рыська, ты тут?
– Уже уходишь? – спрашивает, входя и улыбаясь, Белора.
Рыська встает с дивана и еще шире улыбается им навстречу:
– Нет. Я никуда не ухожу.
Весь пол был завален распечатками, через которые Андрей сначала попробовал было переступать, а потом плюнул, прошагал через комнату прямо так, оставляя на бумаге рубчатые следы кроссовок. Игоря он обнаружил на диване у окна, лежащего ничком, с головой под пледом, дрыхнущего без задних ног, из-под пледа торчащих. Ну-ну.
Хохотнул и с размаху возложил руку ему на плечо.
Игорь взвился, как ужаленный, взмахнув клетчатыми крыльями, несколько распечаток спланировали на пол. Нетбук, с которым он, оказывается, спал в обнимку, накренился и поехал к краю, Андрей едва успел его подхватить и получил ошалелое «спасибо».
– Однако, – произнес он, обозревая окрестности.
– Занимаюсь, – скорбно отозвался Игорь. – Всю ночь зубрил. И еще четырнадцать тем.
– Ты псих.
– Ты не понимаешь, – Игорь выпрямился на диване и отчаянно тер виски. – Батя вчера звонил. Он узнал откуда-то про Светкин аборт.
– Ну и что?
– Ну и все! Сказал, что не вложится в модуль. Вообще не вложится, прикидываешь?!
Некоторое время Андрей думал. Сначала молча и неподвижно, торча, как дурацкий столб с оттопыренными ушами, посреди белого в мелкий шрифт и столбики формул безбрежного моря, потом огляделся по сторонам, узрел неподалеку стул, собрал с него распечатки стопкой на подоконник и оседлал спинкой вперед. И запустил мыслительный процесс вслух:
– Ну, чтобы вообще, это маловероятно. Максимум урежет сумму в воспитательных целях, но не ниже проходного балла. Иначе получается что?… три года псу под хвост, его же бабки, которые, если ты завалишь, никто ему не вернет. Не может же он, в самом деле, рассчитывать, что ты не завалишь.
– Его заклинило. Говорит, в его время студенты учились своей головой.
– Ага, и женились по залету.
– Я идиот, – Игорь зажмурился, взъерошил волосы. – Она же тогда говорила, что…
– Ты идиот, – согласился Андрей.
Некоторое время они сидели молча. День за окном был веселый и яркий, вообще-то Андрей заглянул сюда, потому что намечалась грандиозная пьянка на природе, обещавшая плавно перейти в черт знает что на даче у одной девчонки, давно неравнодушной к Игорю, а ее лучшая подружка-симбионт – порознь их никто никогда не видел – была очень даже себе ничего… В общем, получалась какая-то ерунда. И всего лишь осенний модуль, снисходить до которого по жизни считалось стремным для нормального студента. Совершенно не укладывалось в голове.
– Который час? – спросил Игорь.
– Полчетвертого, – на пикник собирались к пяти и, по идее, было еще не все потеряно. – Я точно тебе говорю: забей. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Он вложится, вот увидишь. Пускай не по полной, но…
– Ты не знаешь моего отца. Полчетвертого? Пойду умоюсь, сейчас должен Стас прийти.
– Нафига?
Игорь поднялся с дивана, выпрямился во весь свой неотразимый для девчонок рост и направился в сторону душевой, тоже сначала стараясь по-журавлиному ступать в просветы между распечатками, а потом плюнул и зашагал просто так; листы бумаги липли к его босым потным подошвам. Скрылся за дверью, расписанной разнообразной смешной похабщиной, оттуда донесся шум воды и его приторможенный ответ:
– Заниматься будем вдвоем.
– Ага. Ну, тогда я пошел. Эти изысканные утехи противоречат моим религиозным убеждениям.