Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 232)
Он занял место за кафедрой, положил перед собой раскрытый ридер с текстом лекции и выдержал паузу, дожидаясь тишины. Аудитория раскинулась внизу россыпью любопытных, восхищенных и снисходительно-скептических глаз. Восторженные студенточки, первокурсники-нигилисты, пресыщенные аспиранты, подобострастные преподаватели, вальяжное чиновное начальство, — обычный набор. Но интересно было всем, и тишина вскоре установилась абсолютная, способная выдать щелканье чьего-то включенного диктофона или шорох прикосновения к бедру соседки. Не так часто им выпадало видеть писателя. Живого и говорящего.
Писатель ритуально прокашлялся и заговорил:
— Дорогие друзья! Тема нашей сегодняшней лекции… записывайте, я не тороплюсь, — это была дежурная шутка, вызывавшая оживление в любой аудитории, — «Литература постпереходного периода: издержки эпохи валового бумажного книгоиздания и выход на качественно новый уровень». Вы, несомненно, можете догадаться, что заявленную тему я, как никто другой, знаю, так сказать, изнутри…
Он действительно знал. Настолько, что через пару минут, когда голос уже без усилий зазвучал синхронно тексту, ползущему вверх по экрану ридера, писатель совершенно отвлекся. И от собственной лекции, старой и скучной, будто вылинявшая скатерть, и от аудитории, которая в принципе не могла содержать в себе ничего и никого нового и интересного. Автоматическим жестом открыл бутылку, налил в стаканчик воды и выпил, не делая паузы; а потом пальцы сами собой потянули со стопки верхнюю книгу. Этого издания писатель в руках еще не держал, а новые собственные книги до сих пор возбуждали в нем живое любопытство.
Прежде всего он заглянул в выходные данные: тираж полмиллиарда, маловато, последний роман Энрике напечатали в полтора, а Франсуаза, помнится, хвасталась во Франкфурте, что ее издатель запускает полное собрание сразу трешкой… правда, это было в позапрошлом году, ну и где? Параллельное издание на тридцати языках, более-менее, остальные подтянутся. Плотная, чуть шершавая бумага цвета слоновой кости приятно пружинила под кончиками пальцев. Писатель перевернул страницы в начало и тут же, прямо на странице посвящений, уперся взглядом в глупую, смешную, совершенно непростительную корректорскую оплошность. Вот черт. От возмущения он запнулся, потерял строку, покрутил текст на ридере туда-сюда, параллельно вставляя в паузу дежурную шутку. Продолжив читать, взял из желобка ручку с логотипом университета, приготовленную для автографов, исправил опечатку. Ага, и так полмиллиарда раз подряд.
Тем не менее, раздавая после лекции автографы — для библиотеки, для преподавателей литературы, для завкафедрами — он аккуратно делал исправление на каждом экземпляре; к счастью, выделенная на университет издательская пачка закончилась довольно быстро. Длинный хвост из аспирантов и студентов со студенточками подавал на автограф что угодно, только не его книги прежних изданий, которые, он знал, гарантированно имелись в каждом доме, в каждой семье. Возможно, их не предупредили, что надо принести с собой, думал писатель, проставляя размашистый росчерк в мажорных кожаных блокнотах и на каких-то скользких наклейках, в рекламных буклетах, на стикерах и компьютерных распечатках… перестань. Двести лет они им нужны, твои книги, и ты прекрасно об этом знаешь.
Девичья рука протянула распластанную картонную коробочку со значком Венеры, и писатель задержал ее в руках: тест на беременность, ну-ну. Поднял глаза, и покрасневшая студенточка ретировалась в редеющую толпу.
Постепенно очередь рассасывалась. С противоположного конца сцены, ступая на носочках, чтобы не стучать каблуками, к писателю пробралась дама-преподаватель с брошкой: видимо, она считалась в университете чем-то вроде секс-символа здешней профессуры, почему и была подослана к писателю сообщить интимно, что пора закругляться и на банкет. Издателя с Юлечкой в зале уже не было. Писатель кивнул, подмахивая очередную бумажку, разделался с последними автографами, положил ручку и взял с кафедры ридер, чтобы упаковать в чехол.
И тут к нему обратились по имени-отчеству. Звонким мальчишеским голосом.
Писатель обернулся. Лопоухий студент протягивал ему не толстую, но и не маленькую пачку компьютерных распечаток; ничего себе, он хочет, чтобы я все это подписал? Всем его подружкам или футбольной команде?!.. писатель вяло возмущался внутри, но уже знал, что подпишет. В конце концов, его приезд все же был для этих ребят событием. Из разряда тех, о которых помнят всю жизнь, пересказывают детям, демонстрируя росчерк на пожелтевшей распечатке.
Со вздохом положил ридер обратно на кафедру и взялся за ручку.
— Ой, — сказал студентик, покраснел и почему-то отдернул пачку от кафедры. — Вы, наверное не поняли… это моя рукопись. Я хотел вас попросить, чтобы вы прочли.
Писатель и вправду не сразу понял:
— Ваша… что?
— Я написал рассказ, — постепенно смелея, видимо, от его явного замешательства, пояснил мальчик. — Вот, распечатал, чтобы вам было удобно посмотреть в самолете. Там в конце есть мой мейл, черкнете потом пару слов, хорошо? Мне важно знать ваше мнение.
Писатель вдруг почувствовал себя молодым. Ну, не совсем, не до такой лопоухой степени, но моложе лет этак десятка на полтора. Механизм дежа вю: тогда к нему то и дело подкатывались с рукописями юные и не очень таланты, поскольку еще существовало валовое бумажное книгоиздание и казалось, будто в этом есть какой-то смысл. Но теперь?…
— У тебя что, — от недоумения писатель забыл о гуманитарной традиции обращаться к любому сопляку в стенах университета на «вы», — живого журнала нет?
— Есть, — признался студент.
— Потом еще эти ваши сайты, их же много… Выложи куда-нибудь в сеть, узнаешь непредвзятое мнение читателей и других пишущих людей. Зачем тебе именно мое?
— Потому что я хочу стать писателем. Настоящим. Как вы.
Он сглотнул и, потеряв кураж, по-новой малиново покраснел. Писатель смотрел на него с бесконечным непониманием и тоской. Ну откуда он такой взялся? Ну неужели непонятно, что с литературой, в ее традиционном, бумажном смысле — хотя дело, конечно, не в бумаге, скорее, в табели о рангах, в каких-то критериях, точках отсчета, ориентирах — что с этой литературой уже всё? Умер Энрике, у Роя полгода назад был инсульт, да и все они давно переступили черту старости, и когда, а это вопрос максимум десятилетия, умрет он сам, умрут Франсуаза, Али и все остальные… то им на смену никто уже не придет. Всё кончится. В конце концов, давно пора. Они, последние, динозавры, монстры, национальные достояния с миллиардными тиражами по государственным и международным культурным программам, давно никому не интересны. Хотя нет, они сами еще туда сюда, каждому любопытно взглянуть на живого пока динозавра, но их книги — уж точно.
— В сети, там же пасутся сплошные тролли, — добавил мальчик. — Выложишь текст на Самопосте, и тут же набегает куча народу, начинают нести полную пургу. Если вдруг кто и посоветует чего-то по делу, то как отличишь?… А назавтра уже никто и не комментит вообще, проехали — а ты этот текст, может, неделю писал!
Он сглотнул и выдал напоследок самое сокровенное:
— Если вам понравится, покажите вашему издателю, хорошо?
Писатель кивнул. Профессорская дама с брошкой делала страшные глаза, где-то на банкете грелось шампанское, а перед кафедрой краснел студентик, опоздавший на пару десятков лет, но подкупавший дерзостью и нестандартным движением стратегической мысли. А мало ли. Вдруг — именно вот так? Просто потому, что никому больше и в голову не пришло?
— Хорошо, — кивнул он. — Я прочитаю.
Спрятал ридер в барсетку; рукопись не помещалась, и он понес ее в руке, перегнув пополам. Студентик исчез, а сексапильная дама застучала вслед писателю каблучками, догнала, запыхавшись, тронула за локоть:
— Ручку возьмите. Это вам на память о нашей встрече!
Он кивнул.
Поднимаясь с ней вдвоем на зеркальном лифте и не зная, куда деваться от ее страстных глаз в окантовке изумрудно-зеленой туши, развернул пачку слипшихся, наверное, еще у мальчика в ладони листков. Вот прямо сейчас возьму и открою молодого гения.
И литература продолжится, выйдет на новый уровень и круг.
…Писатель успел прочесть пару абзацев и поморщиться раз — дцать. Чудовищный синтаксис, орфографические ошибки в каждом третьем слове и бесконечное, безразмерное самолюбование за всякой гранью пристойного. Графомань, ну конечно же, беспросветная графомань.
На глазах удивленной дамы засунул листки за рамку зеркала и вышел в сверкающий банкетный зал.
— Вот, — говорит завхоз в зеленом комбинезоне. — Сами видите, нечего тут смотреть.
Она лежит в узком ящике, полном кусочков льда, словно дорогая деталь сложного механизма в стекловате или алюминиевой стружке. Женщина с длинными белесыми волосами, подернутыми инеем. По ее лицу уже нельзя сказать, была ли она красивой или даже молодой. Блестящая сережка торчит, как гвоздь, в бывшем крыле бесформенного носа. Писатель смотрит, не отводит глаза.
— Как она здесь оказалась? — наконец спрашивает он.
— Мужики нашли на берегу. Из тридцать второго стандарта. Хорошие мужики, помогли наверх затащить.
— Это я слышал… что нашли. Как она могла оказаться там, в море?