Йана Бориз – Жирандоль (страница 74)

Изредка Страна Советов выплевала непережеванное мясо, и ряды эмигрантов пополнялись новыми лицами с потерянными несчастными глазами. Аркадий им помогал как мог. Даст Бог, и его Сэмми кто-нибудь поможет, есть на земле невидимые весы, на одну чашку сыплются добрые дела, а другая от них поднимается повыше. Пусть его крохи на Сенькину чашку попадут, надо верить и молиться. Каждое новое лицо подвергалось дотошному допросу: во-первых, не шпион ли, во-вторых, о ком из сгинувших мог слышать, хотя бы недостоверно. Но про Арсения пока никто не слышал, не перелетали азиатские птицы через океан, не зимовали на американских берегах.

Когда началась война, русские эмигранты встрепенулись: они все понемногу скучали по родине. Бедные, плохо устроенные тосковали сильнее богатых, преуспевавших, как будто ностальгия зависела от котировки акций на бирже. Кое-кто хотел взять реванш, бежал на пристань за билетами назад, в Амстердам или Марсель, поближе к родным границам. В Европе собирались батальоны русской освободительной армии, чтобы, ступая по следам Гитлера, отвоевать назад свои поместья и заводы. Аркадий не поверил власовской и иной агитации. Скорее всего, их отправят не по стопам и не рядом, а впереди, как пушечное мясо. Он сам именно так и поступил бы, своих приберег, а чужекровных славян кинул в самое пекло. Германские офицеры знали свое дело, значит, так и будет.

Но даже не это соображение оставляло его на ферме: Аркадий не находил в себе крепости сражаться с собственным народом. Бить русского солдата, сиротить русскую детвору, вдовить русскую же бабу – это недостойно чести русского дворянина и офицера. Нет, лично он присягал государю императору, а не Адольфу Гитлеру. Раз империи больше нет, то и служить некому. Вместо того чтобы зажечься третьей волной контрреволюционного пламени, он стал больше времени и денег уделять советским эмигрантам. Корниевский возглавил местную патриотическую организацию, на свои деньги снял для сбежавших из оккупации соотечественников целый флигель доходного дома в Новом Орлеане, находил им приработки, договаривался с местными толстосумами, даже создал две артели – плотников и ткачих.

Сподвижников на благородном поприще находилось немало, сочувствовавших – еще больше. Кроме практичных пряников, организация выпекала мощные плюхи антисоветчины, печатала книги изгнанников, политические брошюры и стихи. Но лично Аркадий ставил главной задачей именно помощь, потому после долгих препирательств и назвал этот клуб по интересам «Обществом помощи российским беженцам». Правильнее звучало бы «советским», но такого слова не признавали в маленьком особнячке в трех кварталах от набережной Нового Орлеана.

В стране временно победивших Советов у Общества осталось много тайных идеологических союзников, связь с ними наладилась крепкая, разветвленная, как могучее дерево, проросшее корнями за океан, а кроной покрывшее всю огромную территорию бывшей Российской империи, с живыми листочками в каждом отдаленном селе, с веточками-рельсами до станций-замухрышек в безлюдной степи. Люди искали родную кровь, находили, пытались вызволить из лап грозного Сталина. Изредка удавалось, но чаще – нет. Тайными агентами Общества служили рядовые священники через дышавшие на ладан епархии, матросы торговых судов, соседи напуганных дипломатов, обменивавшиеся в темных подъездах скомканными конвертами и записками. Самую первую скрипку играли, конечно, ссыльные, уже обожженные пламенем жертвенного костра, те, кому нечего терять. Дело шло. Тысячи эмигрантов нашли своих любимых, сотни отважно вели переписку, а несколько счастливых десятков даже сумели правдами и неправдами соединиться.

Конечно, Гарри в первую очередь искал своего Сэмми, для этого, собственно говоря, и тратил убывавшие к старости силы и прибывавшие со временем деньги. Надежда найти брата живым уплывала в океанскую даль вместе с очередным кораблем, но не иссякала жажда узнать, по крайней мере, где могилка, остались ли дети, вдова.

Ларчик открывался до обидного просто. В Акмолинской области, где ссыльных расселилось едва не больше, чем коренных степняков, заокеанское Общество раскинуло густую и прочную сеть. На том самом безымянном выселке, где Арсений с Ольгой прожили полтора десятка счастливых лет, по соседству, едва не через забор, обитал поставщик информации, кто по пьяни выбалтывал все и энкавэдэшникам, и заезжему попу. Священник обрабатывал услышанное под рюмку во вполне внятные сюжеты и переправлял по цепочке. Пьянчужка в свое время сообщил, что на поселение прибыла видная революционерка Ольга Белозерова с мужем. Поп так и записал: из Ленинграда привезли Арсения и Ольгу Белозеровых. Отлично прикормленный связной Аркадия Михайловича пролистнул не заказанные к столу имена и перешел к другому выселку. А через полгода-год с сожалением сообщил, что в Акмолинской области никакого Арсения Михайловича Корниевского не найдено, и вообще в Казахстане такой не обнаружен, скорее всего, возле Ташкента надо поискать. Гарри дежурно огорчился и принялся копать в Узбекистане. Союз большой, по три раза проверять времени не доставало.

Когда Штаты вступили в большую войну, открывать чужие двери для русской братии оказалось попроще, но капитал в стране значительно убыл, своим не хватало. Суда все прибывали, как будто никуда не девалась работорговля, везли россыпи оливковых мавров, эбонитовых африканцев, шустрых расторопных азиатов с редкой жесткой щетиной и чудом уцелевших евреев, в чьих глазах смертельный испуг перемешался с укоренившейся веками покорностью изгнанников.

Аркадий старался лично поговорить с бывшими советскими гражданами, порасспрашивать. Он складывал впечатление о человеке не из пожелтевших измятых бумаженций, а из мимики, из того, как держал чашку, как пил-ел, как смотрел на американское изобилие. После двух турок кофе становилось понятно, от нищеты сбежал, от неустроенности или по коренным мотивам. Первых набиралось больше, но и это неплохо. Все равно каждая сбежавшая душа – жирный минус советской действительности.

Берту он увидел едва не под колесами собственного автомобиля. Старая еврейка с пожелтевшим не – здоровым лицом почему-то пряталась в разросшихся на полтротуара кустах падуба, усеянных опасными черными ягодками. В России растение называли остролистом, оно не являло особой красоты, однако, когда клали брусчатку перед входом в контору, Аркадий приказал оставить: пусть будет зеленое пятно, все-таки повеселее. Куст из благодарности разросся, не отсыхал колючими ветками, регулярно радовал обильным урожаем, в котором никто не нуждался. Сначала мистер Корни решил, что дремучая баба хотела украдом наесться ягод, и психанул:

– Hi, mam, it's prohibited. They are poisonous. Danger![163]

– Ой, не пойму, айм сорри, – закудахтала баба и покрылась ржавыми пятнами.

– Вы по-русски говорите? – Он недовольно захлопнул дверь машины.

– Да-да, по-русски я.

– А отчего сидите в кустах? Разве грамоте не обучены? Написано же «Общество помощи российским беженцам».

– Я… я не российская. – Ржавчина на лице постепенно переходила в первосортный бордо. – Мы с Могилевщины.

– Какая разница? Добро пожаловать. – Он галантно распахнул перед ней низенькую дверь. На еврейке красовалось помятое зеленое платье, в каких разгуливали по набережной африканские няньки с белыми карапузами, наверное, утащила с помойки. Из-за цвета платья он и не заметил ее в кустах.

Берта ступала в незнакомом помещении по вершку, семенила, Аркадий устал уступать ей дорогу, но торопить леди не позволило воспитание. Наконец они вползли в его кабинет, он раздраженно прошел за большой чинный стол и уселся в рыжекожее кресло, а она замялась перед краешком истоптанного ковра, не смела поставить ногу и застыла глупым изваянием с открытым ртом.

– Чем могу служить? – Мистер Корни не хотел тратить время на эту нелепость в подобранном на помойке платье: сразу видно, что ничего толкового не скажет.

– Если меня отправят-таки назад в СССР, то я прыгну за борт и утону.

– Хм… Ваша воля. – Он криво усмехнулся. – А что, плавать не умеете?

– Умею. – Она растерялась. – Но разве мне не все равно умирать? Немцы-таки евреев не щадят.

– А почему вас отправят назад? Вроде бы никого не отправляют.

– Я потеряла… – Ее рот скривился, поплыл. – Потеряла жеж таки, дура-а-а-а.

– Но-но, не надо плакать. Сначала объясните. – Аркадий со вздохом встал из-за стола, налил из графина воды, принес посетительнице и почти насильно усадил ее за стол, придерживая за плечи. – Так кто вас грозится отправить назад?

– Я на самолете никогда не летала-а-а. И на корабле.

– На корабле тоже не летали? – участливо пошутил он.

– Да… А тут пришлось. И я… я не знаю как. Вот как с вами разговариваю. В общем… – Она вытащила из-за пазухи огромный носовой платок и стала вытирать щеки, глаза, рот.

Берта на самом деле не знала, как и куда делась справка о Сарочкином рождении. В самолете вроде еще была, но там никто и не спрашивал. Внизу грохотало, пилот орал на непонятном языке, в желудке скопились страх и желчь, спешили наружу. Немцы знали, что по ночам в чешские леса наведывались американские самолеты, ждали их и, конечно, обстреливали. Слева от нее тоненько визжала скрючившаяся Лия, за ней замерла нежным библейским профилем Сара, которая вовсе не боялась ни высоты, ни побега в иноземщину. Маленькая и завороженная. Ей весь мир казался доброжелательным сном. Пожилая пани вцепилась в правый рукав ватника и истово молилась на идише. Берта скосила глаза в сторону окна – темнота стелилась волнами, как море. Вначале совсем вакса, потом с россыпью желтых точек, потом вдруг розово-оранжевая пена взрыва. Берта подумала и тоже начала шептать запрещенные слова молитвы. А что? Какая теперь разница? Все равно умирать.