Йана Бориз – Жирандоль (страница 43)

– Давай в милицию побежим? – предложила Ася. Ей категорически не хотелось запираться в Митькиной комнате, уж лучше бежать на улицу, где солнце и люди. Но портфель… И еще ценнейшее пацанячье уважение.

– Нет, мамка не велит к милиции бегать. Лучше уж сами.

– Что – сами?

В квартире раздался вопль раненого зверя, страшный до мурашек. Агнеска рванулась назад, но Митька крепко ее держал.

– Не бойся, они смирные, никого не забижают. Это просто евреи, у них свой бог, свои правила. Посидим тихонько.

– Нетушки. – Она зашипела от возмущения и решительно повернулась, чтобы выйти вон, и плевать, что подумает двенадцатилетний Митька, пусть он вообще больше ее на рыбалку не возьмет. И никуда. Маленькие пальчики решительно взялись за ременную петлю, заменявшую дверную ручку, но высокое полотно в этот миг само распахнулось. Агнесса вскрикнула, Митька закатил глаза и вжался в стену.

– Что тут происходит? – На пороге стоял чернокудрый и черноглазый красавец, похожий на бога Аполлона, каким его описывала всезнающая Инка. Из раздувавшихся ноздрей большого скульптурного носа вырывался пламень, по крайней мере, Агнеске показалось именно так. Бывшая когда-то белой рубаха распахивалась на груди, оттуда торчали блестящие волоски на бронзовой коже.

Аполлон оттолкнул детей и быстрым шагом прошел вглубь квартиры. За ним просочилась незаметная прозрачная женщина с опущенными глазами.

– Здрасьти, – поздоровался вдруг Митька.

– Здравствуйте, детишки. Идите к себе. – Женщина автоматически погладила Митьку по голове.

– Это наша соседка снизу. А это сам еврей. Лев его зовут. – Оказывается, никакой опасности вовсе не наблюдалось, а Митька – сам дуралей.

Ася оттаяла и тут же застыдилась собственной невежественности. Ну как она смела думать, что евреи приносят жертвы в коммунальных квартирах? Она побежала за красавцем и соседкой, уже не спрашивая у хозяина разрешения.

В комнате с открытой дверью лежала молодая пузатая женщина. Она кричала и стонала, обхватив руками подушку и иногда впечатывая ее в лицо. Женщина была красивой: черноволосой, большеглазой, но очень несчастной. Она страдала и, кажется, собиралась отправиться на тот свет. Губы произносили что-то на чужом языке.

– Надо в роддом, давай поедем, Берта. – Прозрачная соседка пыталась взять страждущую за руку, но та вырывалась и мотала головой.

– Не поедет она, – сказал Лев, – не верит медикам. Хочет еврейского ребе и повитуху.

– Нельзя так, Лева. – Соседка оказалась неуступчивой.

Роженица страшно заорала и грубо ткнула пальцем на дверь, приказывая соседке выйти.

– Левушка, не дело это, потеряешь сестрицу, – пропела та.

– Берта. – Лев начал уговаривать сестру на родном языке, но, кажется, тоже безуспешно.

Агнесса стояла у двери, ее никто не прогонял. Ее вообще не замечали. Митька подошел и встал сзади.

– Надо привести врача сюда. Я схожу. – Соседка скривила рот, и только тут Агнесса заметила, что та хромала.

– Нет, как вы пойдете, я сам. – Лев попытался встать, но Берта схватила его за руку, его бронзовая кожа побелела вокруг ее пальцев.

Срывавшийся голос что-то требовательно перечислял.

– Она не хочет врача… Советского врача, – перевел Лев. – Она требует ребе и еврейскую повитуху. Она думает, что это проклятие.

– Давайте я приведу врача! – Ася поскорее выкрикнула звонким голосом, чтобы не испугаться и не передумать. – У меня сестра в мединституте, они все умеют. Тут рядом. Я бегом.

– Что? Кто? – удивился Лев, но Агнеска уже выбежала, и верный Митька не пожелал отставать от подружки, когда вокруг кипели такие нетривиальные события. Отчаянно беременная Берта очередным воплем выбила из головы своего прекрасного брата мысли о чужих детях. Выхода не оставалось: надо просить соседку идти за врачом, но ему чудилось, что уже поздно.

Увидев сестренку, Инесса сразу поняла, что не до шуток. Она похватала какой под руку подвернулся инструмент, медицинскую сумку и побежала за вопившей детворой. Верещанье сыграло исключительно позитивную роль: напуганные сокурсницы тоже побежали за сестрами, и даже вальяжная профессорша соизволила поинтересоваться, не требовалась ли ее помощь. Вопрос повис в пустоте, никто не знал, что случилось у младшей Шевелевой. Аська с Митькой вломились в квартиру спустя полчаса, соседки не было, видать, поковыляла все же за доктором. Запыхавшаяся Инесса взбежала по темной лестнице и опрометью кинулась в заплатанную дверь. Берта задыхалась криком, Лев дрожащими руками лил воду ей в рот, но попадал куда угодно, только мимо губ.

– Что вы делаете? Она же рожает! – завопила Инесса, чуть ли не громче самой роженицы.

– Да. Она не хочет ехать в больницу. – Инесса поразилась, какой Аполлон порхал у кровати этой дурочки, любоваться бы им… – Боится… Она… мы из еврейского местечка, там не принято…

«Как обидно, что такая дремучесть наделена чудесной ангельской внешностью. Что же, повезло этой дуре, есть на кого любоваться», – отстраненно подумала Инесса, протирая руки спиртом: мыть их времени уже не оставалось. Она содрала окровавленное тряпье, накрученное вокруг таза Берты, сильным рывком раздвинула ей ноги.

– Ты помойся, я придержу, – кинула через плечо топтавшейся сзади сокурснице.

Кто-то требовал у Льва чистые простыни, кипяток. Самого его выставили за дверь, в коридор, понемножку наполнявшийся любопытными. Роды понеслись по обычному сценарию, который студенты акушерского отделения выучили назубок. Через положенное время в комнате запищал младенец. Прошла еще мучительная четверть часа, и дверь открылась, отодвинула рукой коридорную темноту. Инесса улыбнулась с порога Льву и удовлетворенно констатировала:

– У вас дочка, здоровенькая красивая девочка, поздравляю!

Агнесса рыжим чертенком метнулась в комнату:

– Дай посмотреть!

– Кыш! Кто-нибудь, уведите отсюда мою сестренку!

– Племянница, – прогнусил из темноты Лев, силы его оставили, он сидел на полу, на соседской привратницкой тряпке. – Это моя комната, это моя глупая сестра, а это, получается, моя племянница.

Берта счастливо сияла, и только тут Инесса увидела, что они со Львом жутко похожи: те же волоокость, горбоносость, пухлогубость. Силы, которых вот только что казалось так много, куда-то улетучились. Она передала матери сверток из линялого полотенца, вышла и опустилась на пол рядом со Львом. В коридоре пахло пылью и малосольными огурцами.

– И отчего же мы такие недоверчивые к медицине? – В голосе петушилась ехидца, край глаза проверял, в какую мину сложится его прекрасный рот.

– Она… мы из местечка… под Могилевом. У них… у нас все по старинке: ребе приходит на роды со своей командой. А в науку веры в тех… в наших краях до сих пор нет… Зять мой служит в Кронштадте, вот приехала повидаться, гостит у нас… у меня.

– У кого у вас? – вопрос требовал немедленного прояснения, потому что коленки предосудительно ослабели, а глаза никак не могли отлипнуть от его античного лица.

– Я здесь с ребятами заводскими живу, в этой комнате. Мы работаем и учимся… в Политехе. А… а вы?

– Ну мы-то с девочками из цирка, разве не видно? – Инесса прыснула, еще две подружки залились смехом в комнате.

– Хороший у вас цирк, – похвалил Лев и тоже засмеялся. – А где эта егоза, что привела вас?

– Агнеска! Агнеска! Ты куда подевалась? – спохватилась сестра, но рыжие кудряшки вовсю радовались длинному коридору, по которому можно рассекать на самодельном самокате и рубиться мечами, как в старинном замке.

Потом приехала бригада неотложки: хроменькая соседка наконец-то добрела до больницы. Лев накрыл чай, пришла Митькина мать и задала всем по первое число, Инесса и Берта долго спорили: первая требовала ехать в больницу, а вторая наотрез отказывалась. Медицинская наука все-таки победила, во многом благодаря описаниям страшных младенческих сепсисов и прочих хворей, что могли напасть в антисанитарном помещении. Мать с новорожденной увезли, зато подтянулись соседи, порадовались, кто-то побежал за бутылкой. В общем, день выдался длинным, можно сказать, бесконечным. Поздно ночью Инесса сидела в больнице рядом со Львом. Они незаметно перешли на ты:

– Какую работу ты выбрала, смелая…

– Когда моя мама ушла… в родах, я как будто сама умерла. Агнесса маму не помнит. И отца… Его не стало еще раньше. Это такое горе, это словами не описать. Тогда я решила, что больше ни одна мать не оставит своих детей. Никогда! Никто не умрет у меня на столе! – Ее глаза заблестели.

– Страшно, наверное? – Лев осторожно взял тоненькое запястье.

– Страшно? Нет, ни капельки. Страшно, когда нечем помочь. А я могу. – Она осторожно опустила руку на кушетку, чтобы ее кисть оказалась под его ладонью.

На столике в углу играла тихая музыка настольной лампы, в воздухе витал аромат весны и что-то еще.

Через две недели Берта выписалась, еще через два месяца уехала назад в местечко под Могилевом. Малышка Сарочка окрепла, щечки налились сливочным румянцем, черные кудряшки на голове шелковились и спускались на выпуклый лобик, как у младенцев кисти флорентийских мастеров. Лев с Инессой проводили молодую мать на вокзал и пошли бродить по набережным, считая чаек и болтая о всякой коммунистической чепухе, потому что по-настоящему говорить о любви они не умели, а тратить великое чудо на невнятное бренчание затертых фраз не хотелось.