Йана Бориз – Жирандоль (страница 37)

– Да. В самом деле. И даже имею кое-какие родственные связи с домом Страдивари. Синьор Эмилио пустился в долгий рассказ о своих корнях. Русский полковник пододвинул кресло, освобождая новому знакомому место за их столиком, заказал кофе и пирожных.

Взгляды перекочевали от плаксивого окна к словоохотливому соседу, тот сыпал превосходными степенями сравнения, расписывал мастерские Амати и Гварнери, но больше всего, конечно, Страдивари. Святая Мадонна не зря привела его сегодня в этот начищенный холл. Может быть, все получится: вон как глядит старший сын русских богачей, глаза так и горят синим огнем, яркие, как гиацинт весной.

– M aman, заедем в Кремону, – выдохнул Арсений, допивая остывший кофе, – умоляю.

– Нет, mon ami, никак не получится. Нас ждут в Ницце на юбилей к третьему ноября. Прости.

– Вы можете подыскать инструмент и в Милане, – синьор Эмилио искренне пожалел поклонника сладкоголосых виолин, – и весьма недурной. У меня самого есть скрипка на продажу. Но ее автор – великий Страдивари, поэтому цена немалая.

– Это она? – Бесцеремонный Гарри приподнял край плаща и уставился на черный футляр.

– Да. Она… Ну, мне пора, мои друзья, надеюсь, ваше пребывание в Италии окажется незабываемым. – Синьор Эмилио начал прощаться. Пора бы графу освободиться, скрипка заждалась.

– Насколько дорогая? – молчавший до этого полковник приподнял скептически бровь, его супруга насторожилась, пышная грудь замерла под кружевами.

– Граф Рей ждет меня, господа, – вкрадчиво понизил голос синьор Эмилио, – он давно приценивался к моей скрипке. Его милость собирает коллекцию старинных музыкальных инструментов, моя красавица станет ее бриллиантом.

– Так насколько дорогая? – Полковник его, казалось, не слышал.

– Граф Рей хочет заплатить за нее четыре тысячи франков. – Ферробоски врал, на самом деле речь шла всего о двух тысячах.

– Это целая тысяча рублей, – Корниевский недовольно скривил губы. – Сенюшка, нам нет резону тратить целое состояние на скрипочку.

– Э то копеечная цена, – зашептал Арсений, – в Париже недавно продали скрипку за двадцать тысяч франков. Я читал в журнале.

– А что, если я вам предложу пятьсот рублей? – Михаил Аркадьевич не зря слыл крепким хозяином, он с полувзгляда разгадал хитрость кремонца и теперь уже хотел торговаться. Пусть не выгорит эта скрипочка, нет разницы – надо вывести пройдоху на чистую воду и показать сыновьям, как ведутся нечистоплотные дела.

– Пожалуй, я пойду по своим делам. Благодарю за кофе и за компанию, – откланялся Эмилио, – и надо еще уточнить, действительно ли банковский курс рубля равен четырем франкам.

– Постойте, – мадам все же не утерпела, – а где гарантии, что это именно Страдивари?

– Клеймо мастера стоит на ней, и вы можете зайти к экспертам, каким только пожелаете, хоть в России, хоть в Италии.

– Семьсот рублей, – отрезал полковник, – хочу сделать сыну подарок на именины.

– Самое меньшее – тысяча. Мне граф Рей столько дает.

На вырученные деньги сеньор Ферробоски уехал в Верону, купил лавочку и стал торговать сладостями. Дело неожиданно пошло, закружевилось прибылями, зацвело шуршащими лирами. Через два года его отыскала брошенная жена, пристроившая дочерей замуж без приданого, преуспевающая чета благостно дожила свой век, не обращая внимания на бушевавшие вокруг грозы и благословляя дальнего родственника, прикарманившего одну из скрипок трудолюбивого зятя.

Арсений Корниевский окончил Санкт-Петербургскую консерваторию и намеревался продолжить обучение в Вене, он выступал со своим инструментом перед самыми взыскательными слушателями, любил музыку больше жизни и мечтал о европейской славе. Скрипка Страдивари, купленная за тысячу рублей у случайного знакомого в миланском отеле, оказалась подлинной, что подтвердили знатоки сначала в Милане, а потом и в России. В те времена про талантливые подделки еще не знали, эта отрасль начала процветать позже. Многие музыканты завидовали Сэмми, некоторые пытались перекупить инструмент со знатным клеймом, но он не уступал. Он сам ее любил, и родители наконец поверили, что вложение это не пустопорожнее, не придуманный для доверчивых павлинов миф и не причуда. Карьера музыканта вроде бы складывалась, империалистическая война не больно повлияла на грезы, навеянные каприсами Паганини и фугами Баха. Мечты разбил исторический залп крейсера «Авроры».

Отстав от бледной Лолы, потеряв брата в революционной суете, Арсений оказался перед необходимостью взять бразды судьбы в собственные руки. Родителям удалось-таки уехать, но через Одессу и Стамбул, Гарри, сбежав из Крестов, сражался в деникинской армии, надежды соединиться с ним таяли, как клочковатый петербургский туман. Их семикомнатную квартиру уплотнили, в распоряжении растерянного Арсюши теперь были только две комнатки, но он и их не смог отстоять и в итоге остался заперт в одну-единственную, угловую, которую заполонили книги, портреты, безделушки со всех стен, сервантов и этажерок некогда богатой аристократической резиденции. Некоторые вещи, нелюбимые, купленные не для него или выбранные без его одобрения, пошли на обмен, кое-что удалось выгодно пристроить ростовщикам. В общем, он пережил тяжелые годы и вышел в сносные двадцатые потрепанным, исхудавшим, но по-прежнему романтиком.

Петроградская консерватория тоже преодолела кровавую полосу под рукой умелого кормчего Александра Глазунова, в Большом зале Каменного театра все так же звучали вневременные сонаты Бетховена, оркестр наскоро разучил «Варшавянку», а хор включил в репертуар «Интернационал». Хочешь жить – умей петь под любую дудочку. После нескольких придирчивых допросов Арсения зачислили в штат, позволили заниматься любимым ремеслом. Ему большего и не требовалось. Жизнь его проходила не в маленькой комнате дома Кушелёвой, доверху заполненной отжившим хламом, а в оркестровой яме со скрипкой в руках. Там он дышал, ел, пил, думал, а дома только спал без сновидений и без удовольствия.

Все закончилось в 1932-м: первая же невнимательная чистка выявила в скрипаче Корниевском дворянина, царского прихлебателя и белогвардейского сынка. Таким злостным контрреволюционерам не полагалось места в культурной революции и роли на ленинградской сцене. Его грубо разбудили среди ночи и велели собираться в ссылку. Сбацать три аккорда для «Бродяги» сумеет и пролетарский скрипач.

Арсений Михалыч выслушал приговор, вежливо попрощался и закрыл дверь в темный коридор. Под ногой обиженно тренькнула палехская шкатулка с коллекцией оловянных солдатиков. Давно пора подарить какому-нибудь малышу, а все рука не поднималась: жалко, с Гарри все детство самозабвенно воевали, батюшка их из Тулы привез на Рождество, специально задержался, ждал, едва не опоздал к празднику. Венера на шкафу издевательски повела фарфоровыми бедрами и отвернулась, полная томного пренебрежения. Завтра его вышлют черт знает куда.

На меланхолию и рассиживания времени не оставалось. Кушетка скрипнула, прогинаясь, и тут же выпрямилась. Надо собрать все ценное. Рука потянулась к лампе, ровный розовый свет тронул корешки любимых с детства книг. Надо взять с собой Тютчева, Шопенгауэра и Бернса. И ноты непременно, у него же богатейшая коллекция нотных изданий. Нутро обожгло, как будто он хлебнул неразбавленной самогонки: а как же скрипка?

Утром из комнаты вышел посеревший скелет в мятом пальто, меховой шапке и легкомысленных парусиновых туфлях. Руку оттягивал деревянный чемодан с медными заклепками, старорежимный, по-генеральски чинный. С этим самым чемоданом Арсений собирался пятнадцать лет назад уехать в Европу. Злая усмешка искривила рот: кто бы мог предположить, что все-таки сгодится вещь в путешествии? Вторая рука обнимала и покачивала запеленутого младенца в голубом атласном одеяле. Учитывая теплые августовские зори, пальто и шапка смотрелись маскарадно, как будто персонаж выдвинулся на капустник. Голубой шелк перетягивала грубая бечевка, ребенок не издавал ни звука.

– Дядь Сеня, откуда у тебя лялька? – Соседский Петрушка с любопытством заглядывал в кулек.

– А у меня для тебя подарочек. – Арсений улыбнулся и протянул Петьке коробчонку с солдатиками. – А ребеночек это моих друзей, попросили приглядеть. – Он нарочито повысил голос, чтобы шуровавшая шваброй Петькина матушка дословно расслышала.

– У-у-у-у-у! – завопил Петька. – Мамка, батяня, мне чаво подарили! – Пацанячий восторг перерос все коммунальные границы.

– Это кто с тобой, Корниевский? – грубо спросил сосед-путиловец. – Где взял дите? Пролетарское или ваше, буржуйское?

– Буржуйское, буржуйское, не извольте волноваться, – вежливо ответил Арсений Михалыч и поспешил выйти на улицу.

Перед подъездом он поставил чемодан на торец, уселся, положив на колени сверток, и стал ждать. Про него не забыли. Через час подъехала черная эмка.

– Вот те на, ожидаете-с, вашблагородь, – съерничал веселый кудряш в кожанке, – а мы думали, еще почивать изволите.

– Зачем же, сказано было в восемь. – Арсений встал, обнял дитя, подошел к задней двери автомобиля. Чемодан он оставил на поруки сопровождающего.

– Эй, поклажу свою сам тащи, – одернул его кудряш, – вы свои барские замашки-то бросьте, вашмилость, а то как бы не вышло чего.

– Чего же? – Арсений смотрел прозрачными синими глазами наивно и насмешливо одновременно.