Йана Бориз – Флоренций и черная жемчужина (страница 9)

При делании углей главное – чтобы воздух не попал внутрь чугунка, иначе все выгорит. Флоренций плотно закрыл посудину очередной железякой, но не плоской, а слегка вогнутой, подавил на нее, постучал по днищу. Готово. Теперь только жечь и ждать. Песок раскалится, дерево обуглится. Березовый уголек – лучший помощник рисовальщику. Каменный уголь происхождение имеет точно такое же, только лежит под гнетом земляных недр не дни, а столетия, чем твердеет сверх меры, посему рисовать им нельзя.

Котелок умял все припасенное, не привыкшие лениться руки сноровисто расправились с делом и разожгли костер. Дрова загудели застоявшимся войском, услышавшим наконец боевой клич предводителя. Справа тянулись длинной шеренгой скотники и птичники, слева начинался барский сад, сзади нависал дуб, а за ним уже и ограда; впереди, за аккуратными клумбами и песчаной подъездной дорожкой виднелась усадьба. Раньше Флоренций почитал ее милым гнездышком, а теперь и сам не знал чем: берлогой или тюрьмой.

Молодой ваятель сидел у костра, бездумно перебирал в голове замыслы. Маэстро Джованни всегда находил ученикам задания, и о сю пору непривычно остаться предоставленным самому себе.

Днем он твердо знал, что подпорка в беседке будет царевной, а к вечеру – нет, днесь русалка виделась лучшим, правильным решением. Если судьба расщедрится и доведет дело до фонтана, в нем воссядет сам царь Нептун и никто иной. Но про это еще бабка надвое и вилами по воде, понеже для хрустальных извержений нужна сложная и дорогая инженерия, чтобы вода устремлялась вверх вопреки земной тяге и чтобы не подмывала грунт. В Италии всяких бьющих ключей и водяных каскадов не счесть, но туда не захаживают лютые холода. А в здешних местах зима имеет привычку злобствовать, сиречь может переморозить все многомудрости и вообще расколоть фонтан на части ледяным своим топором. Надлежало крепко думать, паче того – набивать кошель монетой и списываться с мастерами. Сам Листратов не той масти гений, ему не под силу. С деньгами же пока не достигнуто никакого взаимопонимания.

Он знал, что все эти рассуждения – сущая ложь. Душу щекотало желание изваять Неждану – и всего-то! Поэтому царевну и сменила русалка. Между тем сие дурно, достойно порицания. Все-таки славно было иметь урок от маэстро и не пыхтеть собственными мыслями вроде перегруженной дровами печи. Что и говорить – славно, но то прелестное время минуло безвозвратно…

Уже вполне стемнело, над оградой ненадежно вещала кукушка, за усадьбой глухо шумела река. Из конюшни едва-едва доносились вздохи и редкое всхрапывание, птичник погрузился в безмолвие. Окрест кружили животные запахи, смешивались с березовым дымком, уводили мечты за околицу. Такими тихими, безмятежными вечерами совсем не хотелось спать, а только грезить. Мрак густел поодаль, а возле костерка резвились розовые и оранжевые мотыльки от прогоревших дров. Невдалеке хрустнула ветка под чьей-то ногой, из-за угла полетел маленький камешек. Флоренций удивленно покосился в ту сторону и притворился, что ему нет дела, – небось молодые дворовые всласть обжимаются, пока старшие дремлют. Стало томно и немножко завидно. Постукивание камешка по дорожке повторилось вместе с легким посвистыванием, и он со вздохом, не спеша поднялся, побрел-таки проверить, ибо на подступах к родной усадьбе не пристало пастись чужакам. Листратов смело шагнул в тень бревенчатой стены и вздрогнул, потому что чья-то рука протянулась и крепко взяла за локоть:

– Не кри-чи, – по слогам сказал Антон Елизаров.

– Тогда не хватайся в темняках, с испугу любой возопит.

– Ты же не возопил.

– Я тебя давно приметил, у меня глаз не как у оных, – соврал Флоренций и тихонько рассмеялся.

– Проведи меня к себе, – потребовал Антон. – На дворе безотрадно.

– Так проходи же как гость, что ж ты мешкаешь да скрытничаешь?

– Не как гостя, а тишком проведи. Чтобы ни одна мышь не учуяла.

– Изволь. Обогни все скотники и выходи к реке, оттуда по-над обрывом крадись к торцевой двери в мастерскую. Я затушу огонь и отворю. – Его весьма озадачила просьба, но расспросы и в самом деле лучше проводить не на дворе.

Антон исчез без слов, а Флоренций направился к колодцу, набрал ведро, вернулся к костру и щедро полил угли. Те сердито зашипели и прикусили кровавые язычки. От ограды отделился сторож, захромал в его сторону и тут же был отправлен проверить замок на дальнем сарае. В спину ему ниспослался окрик – спокойной ночи-де, побегу в мастерскую, там имеется некая нужда. Еще несколько минут ушло на второе ведро и окончательные разбирательства с кострищем.

Когда Листратов с нарочитым шумом распахнул торцевую дверь, тихая тень уже поднималась от обрыва и через минуту приникла к углу усадьбы. Ваятель помялся, якобы отряхивая пыль и золу, пропустил Антона внутрь под прикрытием собственной возни. Затворив, он пожелал оживить пару свечей, но гость остановил:

– Сначала послушай, а потом уж твори иллюминации.

Флоренций не любил беседы в темноте. Чтобы понимать собеседника, ему требовалось видеть лицо, мимику, глаза. Еще лучше – зарисовывать. Пока рука чертала, думалось не в пример лучше. Но в этот раз пришлось послушаться Антона, ощупью добраться до кушетки, усадить того и самому устроиться на соседней. Он замер в опасливом предвкушении, прошептал:

– Ну? Что стряслось?

– Стряслось, Флорка. Жуткая напасть стряслась.

– И что же?

– Я сильно виноват. – В темноте сверкнули, как будто вскрикнули белки его глаз.

– Пред кем?

– Пред… пред всеми.

Ночной посетитель путано и косноязычно пересказал сюжет, начав совсем издалека – как он в санях прибыл перед Рождеством домой и еще два месяца не мог вставать, ходить, тяготился костылями и нескончаемой скукой. С единственной целью переждать свою неудачу и дабы уменьшить вероятность сойти с ума, Антон собирал у себя приятелей из числа соседей, они играли, развлекались музыкой и чтениями. Алихан тогда еще не приехал, Георгий Кортнев с сестрой проводили зиму в Москве, так что не наблюдалось большой компании, все одни и те же лица. Среди прочих Алексей и Алевтина Колюги сильно прониклись страданиями молодого офицера и навещали Заусольское чаще прочих, особенно сестра. Она как-то незаметно сдружилась с Александрой, и обе красавицы, темноволосая и белокурая, проводили много часов, развлекая Антона в его вынужденном затворничестве.

Нога понемногу срасталась, к весне уже позволяла выезжать в санях, и соскучившийся поручик много путешествовал по округе, а Сашенька с Тиной да кто-нибудь из конюхов сопровождали их верхом, или они втроем запахивались тяжелыми полостями и хохотали до упаду от попавшей в глаз снежинки, а дворовые весело катили за ними в розвальнях. Потом они пили в усадьбе чай, вели умные беседы про Наполеона и земельные реформы, про Вольтера и недосягаемый императорский двор, но все равно все заканчивалось разговорами про любовь, пересказами соседских драм и исполнением слезливых романсов. Барышня Колюга при ближайшем рассмотрении явила живой ум и образованность, тонкий вкус и небесталанность, умеренную мечтательность и совершенно прогрессивные взгляды на природу человеческого общества. То ли по причине своих незаурядных достоинств, то ли просто оттого, что рядом не наблюдалось иных обольстительниц, но она пленила Антона Семеныча. Ее общество с каждым днем становилось все более и более желанным, пока не обратилось в предмет неукротимого восторга и самого страстного вожделения.

Алевтина Васильна уподобилась нежному белокрылому ангелу, под патронажем которого заживала его нога, но начинало саднить сердце. Это не значило ровным счетом ничего: молодой дворянин знал свое место – вернее, место, предуготовленное ему отцом, – и не собирался разменивать судьбу на мезальянс.

В этом абзаце своей повести Елизаров-младший кинулся в оправдания, совершенно надуманные, так что Флоренций попросил опустить излишки чувствительного толка и излагать по существу.

В краткой выжимке сердечных перипетий выходило, что неодолимое влечение к белокурой красавице все не оставляло Антона Семеныча, хотя здоровье его уже позволяло делать визиты, развлекаться и даже споспешествовать в многочисленных коневодческих хлопотах Семена Севериныча. Саша, добрая и понятливая сестрица, едва не каждодневно зазывала к себе подругу, но не имела досуга проводить с ней много времени, поэтому поручик и барышня часто оказывались в гостиной вдвоем, если не считать глухую старуху-кормилицу. Во время прогулок чуткая Александра тоже умудрялась отвлекаться беседами со встречными крестьянскими девушками или бабушками, лечила лошадей и собак, ласкала кошек, дарила сладости и куличи. Ее брат и наперсница опять предоставлялись друг другу, хоть и на виду, но все равно что наедине. С каждым днем он лишался покоя, а она все грустнела, томилась и истаивала ожиданием. Эта история грозила так ничем и не закончиться, оба это понимали со всей обстоятельностью добропорядочных провинциалов. Однажды, когда щемящее мартовское беспокойство совершенно не давало уснуть, Антон попробовал заикнуться отцу, дескать, ему по душе кое-кто из небогатых местных барышень, на что получил жесточайшую отповедь. После этого Александра Семенна и Алевтина Васильна продолжили приятельствовать, но уже без выздоравливающего офицера. Разлука сделала печаль роковой, и тот стал искать встреч запретным путем, что, разумеется, сам же признавал непростительным.