Йана Бориз – Флоренций и черная жемчужина (страница 15)

Окончанием маршрута служила лодочная пристань, куда давно уже не наведывались рыбаки. Они перешептывались, что подле завелись мавки или иная нечисть, кто-то воду мутит, рыбу отводит – одним словом, нечего там делать. Между тем пристань являла собой самое идиллическое место во всей шумной и тороватой Малаховке. Мосток ее составляли не доски, но бревнышки, со временем потерявшие кору, выдубленные и отполированные волнами. Они темнели под ногами гнедыми спинами, пахли въевшейся речной сыростью – богатой, не избяной. Неподалеку на берегу росла обильная косами ива, тоже старая, пышногрудая. Ее руки держали причал с двух сторон наподобие праздничных ворот. Пройдешь под аркой – и будто попал к русалкам в гости. У самой водяной кромки золотился необыкновенно мелкий и нежный песочек, на камнях, что грудились вкруг опор, разросся изумрудный мох. Монастырка тут расширялась, и течение пряталось под волнами. Темно-синяя густая непорочность лежала послушной самкой, а мосток вроде лизал ее бессовестным темным языком. В том месте пребывала некая первородность, и создавали ее не по случаю, но с умыслом. В таких пасторалях только объясняться в неземной любви и слагать вирши – земным хлопотам туда соваться незачем. И вот ведь любопытно: лодки давно уж обходили причал стороной, а он все не ветшал, не заваливался, гниль его не брала, стоял себе как картинка для чьей-нибудь сказки.

Однако Глафире Сергевне в тот проклятущий день оказалось вовсе не до красот. Вернее, в первый раз как раз таки до них, а во второй – увы. Ей помнилось, что на мостке подвеска еще щекотала ее бледную шейку, после же нахлынуло вдохновение, барышня уже посвятила ему себя целиком, так и посеяла драгоценность. Вернувшись к злополучной позиции, она высматривала, едва не вынюхивала до исподней сущности каждый кусочек помоста, каждое бревнышко, одетые мхом каменья внизу, даже дно реки, золотистый песочек – все тщетно. Вроде красному на синем да зеленом должно полыхать пламенем, а все одно не сыскалось.

Разбитая неудачей Глафира Сергевна не нашла в себе сил признаться во всем как есть. Она сочинила небылицу, дескать, напали злодеи, сорвали с груди алую каплю и подевались в никуда. Правда, при том присутствовала нянька, и барышне стоило немалых усердий убедить ее поддакивать. Впрочем, история и без того звучала в высшей степени несостоятельно, так что матушка и не помышляла ей верить. Госпожа Полунина крепко-накрепко отругала дочь, обозвала ее словами, какими постеснялась бы крыть челядь, посадила на хлеб и воду, не глядя, что в хороших домах такие крайности по нынешним просвещенным временам стали моветоном. Она бы и побила, да не умела, звать же девок для такого неплезирного дела – лучше сразу в омут без духовной грамоты. Тем не менее, поостыв и взвесив все разом, барыня обратилась к капитан-исправнику с жалобой, мол, так и так, под вашей рукой лиходеи нападают на честных девиц, похищают драгоценные предметы, так и до обесчещения, и до самого лишения жизни недалеко.

Кирилл Потапыч принял трагедию близко к сердцу, потому что редко имел жалобы от неподатного сословья за исключением сетований на беглых крестьян. Поднять руку на барышню – это не копну сена у соседа слямзить. Он завел положенную процедуру, опросил ближних и дальних жителей Малаховки, самолично посетил треклятый мосток, ничего не нашел и спрятал нетолстую кипу исписанных страниц в свой шкаф под замок. Кроме того, они с Анной Мартемьянной имели повод пообсуждать происшествие за чаем.

А после жатвы нечто наподобие приключилось вдругорядь: лавочница Любавка выгуливала вдоль бережка свою непоседливость. Она уродилась разбитной, свеклощекой, приземистой и ухватистой – одним словом, палец в рот не клади. Одевалась при этом всегда опрятно, даже богато, и походила на разъевшуюся белочку с распушенным хвостом. Прожитые годы сделали бабенку умелицей запихивать мужей под каблук, а после и спроваживать на тот свет – уж третьего схоронила! Лавка ей досталась от первого, второй же не скупясь в нее вложился, так что вдове не приходилось особо тужить. По всей вероятности, Любавка отправилась на мосток сводить с ума четвертого, не иначе. Неизвестно, споспешествовала ли ей удача в сем непростом начинании, но на шее у вдовушки плескалось изрядное украшение. Правда, серебро, не золото, зато с прелестными малахитами, и не с одним, а с целой россыпью. Господь наградил лавочницу удивительными зелеными глазами, и камни необыкновенно ей шли. Вернулась она голошеей, и опять же не сразу это заметила.

Любавка тоже прибежала к господину Шуляпину с жалобой, но не стала придумывать никаких разбойников. Сразу заявила:

– Ваш высокоблагородь, тама нечисть.

– Что? – опешил капитан-исправник.

– То! Цаца моя – ту! Что твоя гирька али похлеще аще! Евоную ни в жисть бы не прошляпить. Коли прошляпила, то бес наворожил.

– Погоди, тьфу-ты ну-ты! – Кирилл Потапыч на дух не выносил не только ведьмачества, но и бесовщины, понеже от Сатаны и его приспешников все одно нет спаса.

– Уж некуда годить! – голосила тем временем Любавка. – Прогодила уж цацу, родненькую мою ж. Ты поди, ваш благородь, напужай тама. Пущай вернут.

«Вот ведь какая, – с досадой подумал Кирилл Потапыч, – сама верит в колдовскую страсть, сама же требует ее обуздать. Все людишки таковы. С этой стороны – дремучее мракобесие, а с той – неизбывная вера в просвещенную власть и законный уклад. Как, по ее разумению, должен я приструнить ведьм и бесов? Огнем ли на них идти либо святой водицей?»

– Ты вот что, бабонька моя, перестань причитать да возьмись за ум. Не было ли там лихих людей, кто уговорами, паче того, угрозами изъял твою ценность?

– Ништо! Вот те крест! Ни единой души окрест, хоть железом каленым жги!

Тут Любавка тоже явно лукавила: если ни с кем не намечалось свидания, зачем бы ей вообще туда соваться? Шуляпин для вида записал ее глупости и забыл. Ну случайное совпадение, мало ли…

Однако уже через неделю к нему повадились: то тяжелая кузнецова дочь пошла по грибы со сватьей, почуяла томление и уединилась на пристани, дабы прийти в себя. У нее пропал оправленный в серебро волчий клык – суровый оберег. До того, как оказалось, еще по весне, бабы то ли хороводили, то ли ворожили да зашли на мосток набрать водицы для каких-то недобропорядочных сует. Трое из них вернулись без нашейных украшений: одна посеяла монетку с проколотым брюшком, вторая – простые деревянные бусики под лаком, третья – костяную рыбку на шелковом снурке. Все эти истории складывались в чепуху. Ну кому придет в голову зариться на деревянную дрянь? Притом у всех имелись нательные кресты: у двух – чистого олова и у Глафиры Сергевны, само собой, благородного металла. Между тем никто крестов не лишился. Потом, уже перед снегом, донесли, что и полоумная бабка Исаковна обронила на пристани повязанное на шею венчальное колечко, вроде золотое, хотя откуда у ней золото! И еще, и еще… Легенды сбивались в крепкие скелеты, обрастали мясом, надевали пестрые одежки. Вот уже и предводителевы дочери будто бы остались на том месте без янтарей и жемчугов, и премудрая Мария Порфирьевна вернулась без сапфировой ягодки на изумрудной ножке. Казалось, что весь уезд шествует туда стройными рядами, как на всенощную, притом делать-то там и нечего.

Кирилл Потапыч махнул рукой, к вящему своему удовольствию. Он вообще любил оставлять пустое на произвол, оно там усмирялось скорее, нежели хлопотами. Наступила зима, Монастырка оборонилась от оговоров ледяным доспехом, дамское сословье обуздало стремление к ворожбе, травам и стихосложению. Все бы ничего, да с половодьем снова повадились смуты: у мельничихи развязалась тесьма и спал с шеи медальон – ценная, памятная вещица об усопшей барыне, что взяла ее в дом девочкой-сиротой, выходила едва не саморучно. Опять же нательный крестик остался цел. Мельничиха показывала без суесловия, что тесемка именно развязалась. Будучи тряпичной, она не соскользнула под ноги, а зацепилась за подол. До того же сорок годков узелки держались нерушимы, тесьмы протирались, но не развязывались. И еще одна, истопникова баба, прибежала с потерей. У нее распался на части кожаный снурок, вроде истлел, хотя и новехонький, едва с минувшей зимы. На нем болталась безделица – крохотная, опять же кожаная котомочка с первыми волосиками дитяти. Не то чтобы истопничиха просила сыскать да вернуть, просто тыкала в доказательство обжития мостка нечистью. И еще две – болтушка Баженка и толстенькая неповоротливая Серафимка – посеяли что-то ненужное и несуразное, носимое бережно на шейках. Они не жаловались, это уже молва донесла. И в который раз Господь сберег священный символ свой.

Вся эта нелепица больно напоминала бесовщину, как бы ни отмахивался от нее добродушный Кирилл Потапыч.

Среди уездных девок прошел слушок, де лучше бы не дразнить зло и позабыть дорожку на старую пристань. Оно и разумно, да вот беда: девки девками, а спесивые барыни – своим умишком. В начале лета, выбрав нечастый просвет меж дождей, на богомолье прибыли тетки помещика Слуцкого. Им, само собой, захотелось полюбоваться рекой, а в этом случае никак не обходилось без помоста за ивовыми воротами. Они и пошли туда. На обратном пути обнаружилась пропажа: бирюзовое ожерелье в золоте и еще что-то. Каждая оставила дань. Происшествие всколыхнуло уезд с новой силой, и теперь уже предстояло непременно разбираться.