— Ты осуждаешь мое решение, га-Рамоти?
— Я лишь прошу похоронить его по-человечески и в моих словах нет второго дна. Отдай мне его, игемон. Я умею помнить о добре и верну услугу сторицей.
— Хорошо, — согласился Пилат, и лицо его из недовольного стало просто серьезным. — Ты сказал, я услышал сказанное. Забирай тело этого бродяги, и я больше не хочу о нем слышать!
— А вот этого, игемон, я тебе пообещать не могу, — сказал га-Рамоти печально.
— Иди, — прокуратор махнул рукой и снова поморщился от боли.
За окнами Иродова дворца уже вовсю хлестал дождь, гроза смыла с камней Ершалаима пыль прилетевшего из пустыни хамсина, но Пилату легче не стало. Стало почему-то тяжелее.
Иосиф га-Рамоти почтительно поклонился игемону и, почти бесшумно ступая по полированным каменным плитам, вышел вон.
Га-Рамоти сам принес разрешение прокуратора.
Он вымок до нитки, потерял всю важность, приличествующую члену Синедриона. Одежда висела на нем мокрой тряпкой, борода слиплась и с нее стекали струи дождя. Возле крестов стояла охрана, но она даже не пошевелилась, чтобы помочь Иосифу и женщинам погрузить тело на повозку, которую к Лобному месту притащил небольшой ослик.
Солдаты были заняты. Они выдергивали гвозди из ступней казненных, рубили разбухшие веревки крепившие patibulum к sim-plexpalus[56], и поперечины вместе с трупами падали в жидкую грязь под столбами. За всем этим наблюдали два человека: я и Афраний. Он — открыто, стоя на камнях Голгофы, я — спрятавшись в полусотне шагов от него.
Когда труп равви рухнул у подножия креста, га-Рамоти попросил у солдат клещи и сам выдернул гвозди, пронзавшие руки Иешуа. Потом он с женщинами положили тело в повозку, и печальная процессия двинулась прочь. Они прикрыли тело Га-Ноцри холстиной, но я отчетливо видел его тонкую кисть, свисающую с тележки, и кровавые потеки на ней.
Афраний проводил повозку внимательным взглядом. По случаю непогоды он снял отяжелевший капюшон, подставив голову под хлещущие водяные струи — у него было худое, мрачное лицо с тяжелым подбородком и мощным широким лбом. В глазах застыло настороженное выражение, выдававшее его профессию любому наблюдательному человеку. Впрочем, он ее и не скрывал.
Иосиф не повез тело в город. Пещеры, где много лет хранились оссуарии[57] с костями членов его семьи, были расположены на небольшом возвышении, сразу за тем местом, где дорога, ведущая через Кедронскую долину в Гефсиманию, пересекала бурный водный поток. Повозка, все больше удаляясь от места казни, миновала кладбище, расположенное справа, и только тогда я медленно пошел за ними, держась на расстоянии.
Солдаты, справившись со снятием мертвых тел, как раз бросали поперечины крестов в старую разбитую цистерну, вырытую у самого Лобного места — тут их предполагалось похоронить. Хоронить орудие казни велел обычай. Римляне недоумевали, но исполняли странный иудейский обряд.
Мертвецы же лежали в огромной телеге, запряженной быками, и терпеливо ждали упокоения. Вода смыла с них кровь и грязь, обнажив следы бичевания, раны от гвоздей и ударов копья. Этим троим предстояло лечь в безвестные могилы, расположенные в тайном месте. Римляне уже вырыли их и приготовили мертвецам последний подарок — грубые железные перстни с насечками, чтобы впоследствии при необходимости тела казненных можно было бы опознать.
Я прошел мимо легионеров, не поднимая головы, и они, занятые своим делом, не обратили на меня внимания.
— Человек!
Я продолжал идти по дороге и грязь всхлипывала у меня под ногами.
— Человек! Остановись!
Голос у кричавшего был командным, такой трудно не расслышать даже в бурю, трудно не подчиниться.
Я обернулся.
Афраний стоял в нескольких шагах от меня, чуть опустив лобастую голову. Вблизи он оказался совсем нестарым и куда более значительным, чем я его представлял.
— Возьми, — сказал он, протягивая мне что-то. — Возьми и, если захочешь, передашь…
Он был отважным: протягивать руку больному лепрой — безрассудство. Или он знал, что я вовсе не болен «львиной болезнью»? В любом случае, он не боялся меня. На его ладони лежал железный перстень с насечками. Перстень, который предназначался мертвому Иешуа.
Мне нужно было бы промычать что-то, притвориться непо-нимающим — маска прокаженного позволяла мне играть до конца, но все-таки я протянул руку и взял кольцо. Сам до сих пор не знаю, зачем я это сделал…
— Для кого оно? — спросил я.
Афраний кивнул в сторону, куда скрылась тележка с телом Га-Ноцри.
Там, среди струй дождя, все еще можно было разглядеть силуэты, но кто именно идет за повозкой, уже было не рассмотреть. Еще мгновение — и ливень окончательно съест и краски, и тени, но в этот миг я все еще видел, как растворяются в воде и стайка женщин в темном, и повозка с ее страшным грузом, и мокрый грустный осел, терпеливо ее влекущий, и фигура га-Рамоти, что шагал впереди.
Я открыл было рот, чтобы поблагодарить его, но начальник тайной службы уже шагал прочь, по щиколотку утопая в свежей жирной грязи.
Я покрутил кольцо в руках и спрятал его под одежду. Кольцо Иешуа, метка мертвого… Ему оно уже не пригодится — Га-Ноцри не суждено лежать в общей могиле. Это мой подарок. Я буду носить его, чтобы, взяв в руки, вспоминать этот день, этот ливень и снова чувствовать пустоту, что вошла в меня, когда пожилой сотник вонзил пилум в грудь Иешуа.
Голгофа исчезла с глаз. Низкое серое небо то и дело взрывалось громовыми раскатами, несколько раз молнии били в камни на склонах, но, хвала Всевышнему, ненастье не вечно. Хотя порывы ветра все еще были яростны, ливень явно ослабевал. Вечер обещал быть еще более прохладным, чем вчерашний, значит, сегодня ночью в Ершалаиме снова будут пылать костры. Планов возвращаться в столицу у меня не было. Я попрощался с городом, который любил, с которым нас так много связывало. Наверное, простился навеки — мир велик и в нем есть множество мест, где мое лицо никому неизвестно. Но, перед тем, как пуститься в долгий, длиною в целую жизнь, путь, мне предстояло сделать то, без чего и предательство, и бегство теряли смысл.
Мне предстояло умереть.
Израиль. Эйлат.
Наши дни.
В нескольких сотнях метров от госпиталя человек, которого теперь звали Христо, опустил монокуляр. Автомобиль продолжал движение по улице Йотам, направляясь к туристическому центру города.
— Окна с первого по седьмое — палаты интенсивной терапии. В принципе, он должен быть там…
— Черт, — выругался Анри. — В принципе! Кому от этого легче? В городе полно полиции! Госпиталь на особом положении…
— Это точно, — согласился Поль. — В городе полно полиции, контрразведки, армейских, спасателей… Эй, специалисты! Вы что, забыли? Так давайте я вам напомню! В Эйлате был теракт! Еще не разобраны завалы. Еще тела опознают! Вы что, думали, что здесь будут одни курортницы с сиськами?
— Ничего мы не думали, — мрачно возразил Христо. — Но как к нему можно подобраться? Ты же видишь? Охрана по периметру. Две бронемашины, как минимум, и рота солдат. Приемный покой. В коридорах. Я же, fucking shit, не Давид Копперфильд!
— Никак, — подтвердил Анри. — Рыбкой я никогда не был. И птичкой не стану. И через стены проходить уже не научусь. Скажи, умник, ты собираешься проходить сквозь стену или брать госпиталь штурмом?
Поль промолчал.
— Мысли есть? Или ты опять расскажешь нам, что круче тебя нет на свете?
Анри потянулся за сигаретой, но Поль покосился настолько недружелюбно, что испытывать его терпение не захотелось.
— Не я говорил, что задание пустячное, — сказал татуированный. — Не я говорил, что тут мы возьмем легкий куш. И, в конце концов, не я здесь снайпер. Я занимаюсь обеспечением. Я занимаюсь транспортом. Я занимаюсь доставкой.
— Вот и хорошо, — процедил сквозь зубы Христо и потер гладко выбритый подбородок. — Раз ты у нас занимаешься обеспечением, то обеспечь нас информацией. Ты уверен, что объект лежит именно здесь? Госпиталь маленький, я вообще не пойму, как они справились с таким потоком раненых?
— Тут до Беэр-Шевы недалеко, — ответил Поль. — В Беэр-Шеве очень большой госпиталь — «Сорока». Возили вертолетами. До утра вывезли всех тяжелых туда.
— А его оставили? — спросил Анри, кидая в рот леденец.
Он терпеть не мог леденцы, но курить хотелось, а с таким ненормальным подельником и нынешним запретом на курение в ресторанах и гостиницах сильно не разгонишься.
Татуированный пожал плечами.
— Его утром привезли. Сегодня я буду знать точно, где он лежит.
— И купишь нам танк… — пошутил Христо.
— Надо будет — куплю, — отозвался Поль. — Только танк подобьют. Тут с этим быстро. Так задачу не решить, нужен специальный подход.
— Обязательно. Может, ты и предложишь, умник?
Поль ухмыльнулся.
— Знаете, чем мы с вами отличаемся? — спросил он. — Только одним, ребята. Я не брал аванса. Мне обещали заплатить, а я обещал сделать то, что могу. И, как я посмотрю, могу я гораздо больше вас. Но и отказаться я имею право — и в этом наше второе отличие.
Город был действительно переполнен полицейскими. Патрули стояли на каждом крупном перекрестке, но пикап с прокатными номерами и туристы в «гавайках», сидящие в просторном салоне грузовичка, интереса не вызывали. К туристам тут всегда относились с уважением. А с теми, кто не сбежал прочь после событий последних дней, обращались особо трепетно, правда, таких было немного.
