Ян Валетов – Проклятый. Евангелие от Иуды. Книга 2 (страница 53)
— Черный «Ниссан-патруль», правее вас. Видите?
— Ага. Вижу.
— Мы не будем выходить из машины. Идите в нашем направлении и садитесь на заднее сиденье.
— Понял.
— Эффективный маскарад, профессор.
— Не очень, если вы нас узнали.
— Идите к машине. Ждем.
— Похоже, что нам начало везти, — сказал Рувим Кац своей ассистентке. — Через сто метров мы вздохнем свободно. Возможно, что у нас будут неприятности, но мы будем среди своих. И нас не убьют.
Он улыбнулся.
— Но я бы советовал не расслабляться. Сто метров — это целых сто метров. Пошли, девочка моя?
Ближе к стоянке такси толпа поредела.
Туристы шли смотреть достопримечательности Старого города, профессор и Арин — пробирались в противоположную. Идти стало удобнее, но появилось такое ощущение незащищенности, что хотелось спрятаться и замереть, повизгивая. Рувим готов был дать голову на отсечение, что помимо экипажа присланной Дих-тером машины, за ними наблюдают с явной недоброжелательностью совсем другие люди. Идти по улице с оружием наизготовку нельзя. Это военные в Израиле привычно расхаживают с автоматами на плече, не вызывая ни паники, ни вопросов. Пистолет в руке гражданского — однозначная угроза. Кому сейчас нужны крики и паника? Главная задача ближайшего часа — тихо испариться. Личное слово Ави Дихтера защитит их от неожиданностей до того, как они докажут свою невиновность. А «Шабак» всей своей мощью прикроет от идущих следом убийц. Еще полсотни шагов… Ну же!
В «Гелендвагене» зазвонил пелефон. Лысоватый поднял трубку, молча послушал собеседника и сунул аппарат в бардачок.
— Они рядом, — сообщил он своей команде. — Внимательно смотрите. Они идут из Старого города. Только что связывались с машиной «Шабака».
— Я их вижу, — ухмыльнулся Седой.
— Где? — Лысоватый встрепенулся и закрутил головой.
— Проходят мимо ограждения…
— И я теперь вижу, — ухмылка на лице водителя была торжествующей, словно он выиграл в лотерею кругленькую сумму. — Вот же они!
— Есть, — сказал Лысоватый. — По моей команде…
Залязгали затворы.
— Пошли!
Арабы вывалились из джипа синхронно, словно репетировали выход не раз. В принципе, так оно и было. Эта четверка проводила не первую, не вторую и даже не третью силовую акцию. Новичком среди них был только водитель, он ходил с ними до того лишь дважды, и потому не до конца вписывался в коллектив, остальные члены которого понимали друг друга без слов. Шофер, работавший с ними до того, получил пулю в легкое и временно выпал из обоймы.
Ствол вдоль ноги — так оружие видно меньшему количеству людей. Ровно через пять секунд никто не будет прятаться. Двое — по проезжей части, Седой по тротуару. Не бежать. Быстрый пружинистый шаг…
Профессор с Арин находились в двадцати шагах от «Ниссана-патруля», между арабами и джипом было того меньше.
Возможно, Лысоватый дал команду атаковать на секунду или две раньше, чем нужно, но там где счет идет на мгновения, такие ошибки встречаются постоянно и чаще всего не имеют фатальных последствий для успешного исполнения акции. Пуля быстрее, чем бегущий человек. Скорострельность современного автоматического оружия с легкостью исправляет недочеты планирования. Огневая мощь в руках четырех опытных боевиков должна была превратить и объекты, и их прикрытие в решето. Случайные жертвы (а прохожих, туристов и лавочников вокруг было полно) во внимание не принимаются. Если уж кому-то не повезло, то не повезло — Аллах разберется!
Расчет делался на внезапность, на опыт исполнителей, на верно выбранный момент и вооружение, а также на то, что никто не успеет начать сопротивляться. На все про все было необходимо около двадцати-двадцати пяти секунд. Лысоватый начал отсчет в тот момент, как его правая нога коснулась брусчатки.
Но случилось так, что на счете «шесть» он умер.
Пилат взглянул коротко — приподнял взгляд на миг от пергаментов и сказал:
— Я смотрю, Га-Ноцри, тебя приодели. Выглядишь по-царски, вот только взгляд подкачал.
За спиной прокуратора стоял человек, которого с утра на гаввафе не было. Он держался скромно и одет был неброско, в темный длинный плащ с капюшоном, скрывавшим лицо. Этот плащ, знакомый всему Ершалаиму, представлял владельца лучше, чем имя. Имен могло быть много, а такого покроя плащ в столице носил только один человек.
Афраний уже здесь, подумал первосвященник, заметив силуэт начальника тайной полиции. Как всегда — стоит, слушает, вынюхивает…
Прокуратор подписал очередной документ и сделал секретарю знак отойти и занять свое место. Тот повиновался, а Пилат выпрямился и продолжил назидательным тоном:
— Взгляд царя должен приводить подданных в трепет, иначе они будут думать о том, как занять его место. Нельзя быть царем с такими грустными глазами… В этой стране даже водопровод не удается построить без насилия, и молитвой его не заменишь! И как ты собирался править? Уговорами? На кого опираться? Вот твои двенадцать учеников… Двенадцать? — переспросил он, обращаясь к скрибе.
Тот кивнул, сверившись с записями.
— Двенадцать учеников — и все сбежали! Сбежали так резво, что даже люди Афрания пока не обнаружили место, где они укрылись. Ты собирался править, полагаясь на их помощь? Странный выбор…
— Один из них отрубил ухо моему рабу, Малху, — вставил слово Каиафа.
— Мне зачитали… — отмахнулся Пилат. — Сопротивление при аресте! Мне кажется, что отрезанное ухо не тянет на сопротивление при аресте! Да, Афраний?
Каиафа готов был поклясться, что начальник тайной стражи ухмыльнулся при этих словах прокуратора.
— Он не имел права носить меч, — добавил Пилат. — И уважаемый Афраний примерно накажет его, как найдет…
— Если найдет… — не сдержался первосвященник.
— Ни на секунду не сомневаюсь в способностях всадника Бур-ра, — произнес Пилат, нахмурясь и не скрывая угрозы в голосе. — Он найдет и накажет всех, кого надо найти и наказать. А кого надо найти и наказать, укажу ему я. Что скажешь, Га-Ноцри? Твои ученики — они опасные люди? Стоит их наказать?
— Они никого не убили… — сказал Га-Ноцри хрипловато.
Слышно было, что у него пересохло горло и слова выговаривались с трудом, словно были колючими.
— Просто пытались защитить меня от стражи первосвященника, игемон. Это я виновник драки, накажи меня…
— И не сомневайся. Накажу, — пообещал Пилат серьезно. — Но мне интересно знать, Га-Ноцри… Если они собирались тебя защитить, то почему мечей было только два? Два меча на дюжину здоровых мужчин — не маловато ли? На что ты рассчитывал?
— Ни на что, игемон. Я не рассчитывал. Я надеялся.
Прокуратор пожал плечами.
— Я уже говорил, что не знаю, слишком умен ты или слишком глуп. Но… Какое это теперь имеет значение? Итак, — обратился он к Каиафе. — Что решил наш друг тетрарх?
Каиафа сделал полшага вперед.
— Он сказал, что не может судить своего брата, иудейского царя, игемон. Только Рим может.
Пилат искренне рассмеялся.
— А Рим в Ершалаиме — это я. Так вот откуда богатые одежды? Тетрарх умен. Определенно. Или случай с Окунающим научил его пользоваться чужими руками для сведения счетов? Ну, что ж… Иешуа по прозвищу Га-Ноцри! Своей властью, данной императором Цезарем Тиберием, и от имени и по поручению народа Рима приговариваю тебя к смерти за содеянное по умыслу crimen laesas majestatis[42]. Damno capitis! Tribune, toile in crucem hunc![43]
Игемон встал.
На лице Каиафы мелькнула хищная улыбка.
Афраний даже не пошевелился, глядя из-под капюшона на перешептывающихся стариков-книжников.
Скриба усердно скрипел етилом по пергаменту, записывая приговор.
Иешуа же невольно побледнел, когда левиты взяли его под руки, но потом, глядя в глаза прокуратору, утвердительно кивнул.
— Скажи мне, Га-Ноцри, — обратился к нему Пилат, сходя с возвышения, на котором стояло рабочее кресло. — Ты действительно считаешь себя машиахом?
— Ты сказал, — ответил арестованный, и неожиданно улыбнулся странноватой кривой улыбкой. Искренне улыбнулся, и прокуратор, повидавший немало людей, которым он вынес смертный приговор, слегка оторопел. — Неважно, кем я себя считаю, игемон. Важно, кем меня считают люди.
Пилат недоуменно покачал головой.
— Странный народ…
Стража повела пленника к выходу, за ними потянулись старики-книжники, счастливые тем, что могут наконец-то покинуть дом язычника.