Ян Валетов – Проклятый. Евангелие от Иуды. Книга 1 (страница 103)
— Ты будешь удивлен, Рувим, но все мои подозрения и несчастья начались с тех писем, что ты переводил — с писем Иосифа Флавия…
Чезаре был абсолютно, СМЕРТЕЛЬНО серьезен, и Кацу почему-то сразу же расхотелось шутить. Каприо всегда был хорошим и крайне неторопливым в выводах специалистом. Если уж он настаивал на своей правоте, то крайне редко ошибался.
— Мне не дали их опубликовать. Мне даже упоминать о них не разрешили, словно их никогда и не было. Ты думаешь, что они остались в реестре? Нет! Я проверял. Эти документы больше для нас не существуют!
Итальянец встал и зашагал по комнате, размахивая одной рукой. Вторую, сжатую в кулак, он плотно прижал к груди.
— Ты представляешь, что это значит для библейской археологии? А какая это потеря для истории человечества? Ведь понятно, что письма Флавия, реальной личности, известной в христианском мире — это заслуживающее доверия и изучения свидетельство! Да им цены нет, этим письмам! Флавий не один и не два раза упоминает о Христе, говорит о секте минеев, которых можно считать первыми христианами!
— Иудео-христианами…[149] — поправил его Кац, но профессор ничего не слышал и продолжал мерить шагами комнату.
— Это же открытие мирового порядка, Рувим, сопоставимое с пирамидами, Помпеями или Троей! Конечно, написанное Флавием не согласуется с концепцией Святой Церкви, и описывает он события совсем не так, как это сделано в Писании, но сам факт их историчности навсегда решен!
— Без документов решен? — спросил Кац, подняв бровь. — Чезаре! Да нас с тобой засмеют наши же коллеги! До этого шли споры о Testimonium Flavianum[150], а теперь будут спорить о Testimonium Flavianum Caprionum[151]. Без документа — оригинала, возраст которого проверен независимыми лабораториями — мы ничего никому не докажем. Мы и с документом ничего не докажем, нас просто никто не будет слушать. Ты это понимаешь?
— Понимаю ли я? Конечно, понимаю! Я прекрасно понимаю их план! — он остановился и уперся в Каца взглядом. Глаз итальянца задергался, причем веко дрожало очень мелко, почти незаметно, а вот щеку сводило так, что Каприо несколько раз пытался остановить ее рукой. — Я разгадал их намерения с того самого момента, как я решил обнародовать письма, а мне не дали…
— Кто?
— Не знаю. Но буквально назавтра после разговора с настоятелем о находке и ее публикации мне предложили покинуть стены монастыря и отстранили от работы в библиотеке. И поверь, инициатива исходила не от отца-настоятеля, он сам не мог понять, зачем это делает…
— Тебя уволили?
— Не просто уволили, а обвинили в краже документов.
— Которых ты не брал…
— Которых я не брал, — подтвердил Чезаре. — Почти…
— Что значит, «почти»?
— Это значит, что после увольнения я успел сделать копии нескольких документов и отправить их на свою почту с мобильного телефона!
— Ну, это не значит украсть, — усмехнулся Кац.
— Это не все, — перебил его итальянец и первый раз за весь разговор посмотрел Рувиму прямо в глаза. — Одно письмо я все-таки взял с собой!
— Ты украл рукопись?!!
— Я не успел сделать копию, — сказал Каприо виновато.
— И какое именно из писем ты реквизировал в пользу человечества?
— Одно из последних, написанное в июле 99-го.
— Прекрасно. Думаю, что у отца-настоятеля ты отобрал веру в человечество, а мне — наоборот — возвратил! Если у тебя есть оригинал и фотокопии, а у меня файлы переводов, то мы вполне можем пободаться с нашими собратьями-историками. Оригинальность всей переписки мы не докажем никогда, но вот некоторой ее части… Ладно! И где это письмо?
Чезаре поднял на собеседника полные слез (настоящих слез!) глаза и произнес внезапно севшим голосом.
— У меня его нет…
— Как это — нет? — опешил Рувим. — Ты же сказал, что забрал его с Патмоса!
— В том-то и дело! — жарко зашептал Чезаре, приблизив свое покрытое каплями пота лицо к лицу Каца. Пахло от него сильно: потом, страхом, нестиранной тканью и (Рувим принюхался) болезнью. Запах войны — он достаточно часто слышал его в мирное время. — В том-то и дело! Оно пропало! Из сейфа! Здесь! В Италии! Пропало, понимаешь! Я положил его в ячейку, вместе с наличными и драгоценностями Карлы — я их до сих пор храню. А когда открыл две недели назад, то все было на месте. Всё, кроме письма. Я вернулся домой, полез в компьютер, но кто-то вынул из него жесткий диск!
— У тебя украли диск? — переспросил Рувим.
— Не только диск, друг мой! Мой почтовый ящик оказался взломан и все письма стерты. Понимаешь, что это значит?
Каприо перешел на шепот.
— Меня хотят убить…
— Зачем? — спросил Кац. — Писем у тебя нет. Украденное отобрали. Как я понимаю, следующим шагом постараются уничтожить твою репутацию — это, чтобы никто не воспринимал твоих заявлений, если они последуют… Чезаре, просто так в наше время не убивают. У настоятеля монастыря Святого Иоанна на тебя зуб, но это не значит, что тебя поставят к стенке за кражу старого письма. Ты же его не продать пытался, а огласить, так что в интересах Церкви вести себя, как мышь… Успокойся, друг мой! Все забудется, надо просто подождать…
— Это был сейф в Banca Commerdale Italiana, Рувим. Дорогая ячейка, которую не вскрыть без постановления суда. Они проникли в мой дом. Они следили за мной в Вероне. Они и здесь следят за мной!
— Кто?
— Не знаю! Они…
— Ты бредишь, мой друг! Ты просто очень огорчен кражами!
— Таких случайностей не бывает, — сказал Каприо своим прежним голосом — мягким, с прекрасной лекторской дикцией. — Рувим, не считай меня сумасшедшим. Я такой же, как был раньше. Просто я боюсь…
— Для человека, который первый раз преступил закон, ты ведешь себя прекрасно, Чезаре. Успокойся. Тебе нечего бояться. Мы не представляем никакой опасности ни для кого. У нас нет доказательств, а мои переводы — не более чем беллетристика. Прекрасный образец эпистолярного жанра, стилизованный под стиль того времени. История закончена. Собирайся, я провожу тебя на вокзал. Хочешь, я поеду с тобой и побуду рядом? Хотя бы несколько дней, пока все не успокоится?
— Хорошо, — неожиданно согласился итальянец, и сразу же обмяк на стуле, будто бы был не человек, а кукла, у которой в момент кончился завод. — Я поеду. Только сам, не надо ехать со мной. Все равно, где они найдут меня. Пусть лучше дома. Я устал. Я очень устал…
— Нет никаких «их», — мягко возразил Рувим. — Все кончилось. Пройдет полгодика и ты сам будешь смеяться над своими страхами! Ты много работал, друг мой. Надо иногда отдыхать. Приводи себя в порядок, Чезаре, садись в Евроэкспресс и поезжай в Австрию, в горы.
Он говорил с профессором, как с ребенком, да тот и походил на ребенка — растерянного, испуганного, подавленного случившимся — только седина и морщины на лице мешали образу.
— Там прохладно, там тихо… — уговаривал его Кац, аккуратно взяв за холодную и безжизненную ладонь. — Будешь гулять по альпийским склонам, сидеть у озера и писать мне письма электронной почтой, рассказывать о своих мыслях… Как Флавий сыновьям!
— Как Флавий? — произнес Каприо еле слышно, голос его звучал как затихающее эхо. — Эти письма… Я не говорил тебе, Рувим. Эти письма — это и не письма вовсе. Это его последний роман…
— Чей последний роман? — переспросил Кац. — Флавия?
— Флавия… — отозвался профессор и посмотрел на Рувима глазами больного бассета. — Я узнал об этом уже после твоего отъезда и забыл написать. Это действительно письма в никуда, без адресата… Рувим, в 99-м у него не было сыновей. У него давно никого не было.