Ян Валетов – Ничья земля. Книга 2 (страница 101)

Сергеев чуть снизил давление – еще не хватало, чтобы девушка описалась.

– И узнай, с ней ли Марина? – добавил он уже спокойнее.

Катерина послушно закивала головой, продолжая набирать номера.

– У Виктории Андроновны большая программа, – едва выдавила она из себя. Губы дрожали и по щекам начала течь тушь, но не от слез – секретаря-референта нешуточно бросило в пот. Чувствовалось, что барышня выросла в холе и неге, а серьезно пугаться ей не приходилось. Ну, что ж, все когда-то случается впервые…

– Она не знала, вернется в офис или нет. У нее с премьером два мероприятия, а потом еще открытие арт-галереи на Оболонских Липках[52] и…

Сергеевский компьютер щелкнул, фиксируя последние слова. Есть!

Маринка любила живопись и даже сама рисовала понемногу. Сергееву нравилось то, как она видит мир. Взгляд был не искаженный, не нарочито оригинальный, а просто свежий, как и бывает у талантливой молоденькой девушки, почти подростка. Она видела все по-своему, но все же дерево у нее было деревом, листва – листвой, скамейка – скамейкой. Только вдруг, под этим самым деревом на скамейке сидел, развалившись, невероятных размеров рыжий кот в солнцезащитных очках, похожий на киношного Гарфилда, и жевал ромашку. Он был задумчив и грустен. По небу катился желтый комок солнца, а по траве, возле скамейки – большой разноцветный мяч. И никого больше на картине не было. Картина называлась «Парк одиночества», и висела у Умки в гостиной. Ей там было самое место.

Арт-галерея на Липках. Маринка рассказывала о ней во время последней встречи. Вика взяла Маську с собой. Если там торжественная часть, открытие, то понятно, почему молчат мобильные. Быстрее, Сергеев, быстрее!

«И не забыть, что Маринку нельзя называть Маськой. Она этого не любит, – подумал Михаил, скатываясь по лестнице к центральному подъезду. – Быстрее, быстрее. Оболонь – это другой конец города».

Рыбальский мост[53] давно закрыли, а по Набережной дорога была неблизкой. Сергеев стартовал так, что машину начало «крестить» на булыжнике. Он слетел вниз по Грушевского, проскочил на «желто-красный» поворот на Парковую, потом на Крест[54] и возле филармонии выскочил на встречную полосу.

Очередь на стрелку возле фуникулера пришлось объехать по тротуару – он подрезал черный спортивный «лексус», с ходу взял бордюр – залязгала подвеска. Отчаянно сигналя, Сергеев прокатился мимо «Макдональдса», соскочил на дорогу и влез в поток, поворачивающий налево, на Набережную. Какой-то «жигуль» едва не снес ему багажник, но Умка успел увернуться, загнал на самый край дороги небольшой джип справа, сменил полосу под дружный водительский мат со всех сторон и добавил газу, лавируя между машинами. Завизжали тормоза. Кто-то кого-то догнал – громыхнуло железо, взвыли гудки.

На светофоре Сергеев, мигая фарами, обошел поток по встречной и проскочил перекресток на «красный». Еще рывок. Ручейки машин выливались на Набережную с узких улочек Подола, заполняли ее больше и больше. Близился час пик. Центр начинал двигаться к окраинам, в спальные районы. Сюда же, на север, ехали не только киевляне, но и горожане, живущие в Вышгороде[55] и окрестностях, и дачники, чей еще недавно тихий район внезапно сделался популярным благодаря имению Премьер-министра и домам его свиты.

Нарушая все мыслимые и немыслимые правила, царапая днище о высокие бордюры и оставляя за собой хвост из мечтающих о суде Линча водителей, Сергеев влетел на Оболонь, и, маневрируя за эстакадой Московского моста, едва не врубил в лобовую развозной грузовичок. Грузовичок пошел юзом, закачался, но на колесах устоял и тут же поймал в зад старый «опель» с оранжевым гребешком такси на крыше.

Через три с лишним минуты такого низкого полета, Умка, срезая путь, бросил «тойоту» во дворы, замельтешил по узким дорожкам между домами, и уткнулся во врытые поперек столбики, заграждавшие путь на пешеходную часть Набережной.

Отсюда Сергеев побежал. Благо, бежать было недалеко. Жара была поистине африканской, испепеляющей, безжалостной, и даже близость Днепра не делала ее легче. Одежда мгновенно начала липнуть к телу, туфли то и дело норовили соскользнуть с ног из-за шелковых носков. Умка мысленно выругался. Совершать марш-броски в одежде для бизнес-раутов было все равно, что есть холодец палочками.

В промежутке между кустами мелькнули гирлянды воздушных шаров, несколько машин с логотипами телеканалов, фургон ПТС[56]. Здесь.

Он свернул ко входу в арт-галерею, перешел на быстрый шаг, чтобы не привлекать к себе внимания, и отметил, что помимо прессы, здесь полно и киевского бомонда. На паркинге теснились дорогущие машины, а въезд на него перегораживал странный, как и его хозяин, джип одного скандального киевского живописца, обладателя острого языка и либеральных политических взглядов. Его, как вечного оппозиционера, говорящего сплошными афоризмами, обожали все журналисты и ведущие ток-шоу, и не было мероприятия, где бы любимчик публики не отметился бы и не дал пару интервью. Сергеев взлетел по ступеням ко входу и наткнулся на двух бодрых бодигардов в траурных костюмах, охранявших двери.

Один из них оказался сообразительным, и начальство опознал сразу – наверное, видел где-то. Сергеев разглядел в немаленькой толпе Вику, рассмотрел рядом Маринку – та же Вика, только более высокая и совсем тоненькая, как тростинка, и двинулся к ним, словно ледокол, рассекая толпу плечом.

Он совсем не подумал, что будет говорить, как убеждать – и это было плохо. Вывести отсюда Плотниковых против воли Вики будет невозможно. Слишком много людей. Слишком много охраны.

Вика заметила его, когда Михаил был совсем близко, и посмотрела удивленно. На этот раз, он, кажется, застал Плотникову врасплох. Ни холода, ни высокомерия во взгляде не читалось. Наверное, не успела включить – одно изумление, и только. Потом его увидела Маринка и заулыбалась навстречу радостно, замахала рукой. Сергеев невольно улыбнулся в ответ, преисполняясь уверенностью, что он успел и теперь все будет хорошо…

И тут же – словно споткнулся на ходу.

Инстинкты заработали – они и до этого не спали, а мониторили пространство вокруг, определяя потенциальную опасность – в полную силу. Это было рефлекторно, как сердцебиение и дыхание. Умка вырабатывал способность предчувствовать и замечать мелкие, косвенные детали всю первую половину жизни, и никакая смена профессии не могла отключить эту охранную систему совсем, разве что длительное бездействие ослабляло чувствительность.

В разношерстной толпе богемы, густо разбавленной чиновниками от искусства и просто чиновниками, тусовочным планктоном – любителями поесть «на шару» и засветиться перед объективами телекамер, затесались люди, которые выглядели в этой среде, как пираньи в аквариуме.

Раз, сосчитал про себя Сергеев, не переставая улыбаться.

Высокий мужчина с гладкими, зачесанными назад волосами. В руках фотоаппарат. До сорока. Подготовлен. Судя по костяшкам на руке – рукопашник, не ганмен[57].

Два. Крепыш в красной рубашке, коротко стриженный, одно ухо было раздавлено. Бывший борец?

Три, четыре…

Пара. Ему лет под сорок, ей до тридцати. Оба высокие. У нее платье с короткими рукавами и видны бицепсы – тренированная барышня. Держит перед собой сумочку. Видно, что сумочка тяжеловата. Стрелки?

Пять.

Возле группы канала «Интер» парень лет тридцати, мазнул взглядом по Плотниковой. Он в белых свободных брюках и рубашке навыпуск. Один к ста, сзади за поясом у него пистолет.

Шесть, семь…

Двое мужчин в форме охранников галереи. Дубинки. Кобуры с «травматиками»[58].Официальное прикрытие?

Восемь.

Совсем молодой парень с колючими, как иглы, глазами и шрамом на брови. Дерганый, нервный. Может быть, новичок? Такие опасны, потому, что начинают стрелять по любому поводу и без него. Нужно будет приглядеть особо. Или вырубить первым.

Их восемь. Может, кого я не заметил. Восемь – это три машины минимум. Плюс наружная группа поддержки неизвестной численности. Плюс водилы, которые тоже не пальцем деланы. Неужели для того, чтобы взять двух женщин, надо было пригонять полторы дюжины спецов? Или они предвидели мое появление здесь?

Он продолжал идти вперед, не переставая улыбаться Маринке, а его внутренний локатор ощупывал территорию и метил цели. Боевой компьютер начал рассчитывать траектории движения, пути отхода, векторы атак.

«Они учли мое появление, – ответил он сам себе. – Может быть, слушали мобилку Блинова, может быть, сами слили ему информацию, зная, что он расскажет все мне, а я обязательно брошусь на помощь и влечу в сети, если мне подсунуть такую приманку? Может быть, они и не собирались трогать Маринку с Викой, а просто закинули удочки и ждали меня? Но… Если сейчас я брошусь наутек, то тогда они точно возьмут Вику с дочкой. Они даже гнаться за мной не будут, сам приду. Что там говорил Блинчик по поводу допроса первой степени с применением спецмедикаментов? Настало, наверное, время… И ведь не угадаешь, кто именно напустил на нас эту свору! Не угадаешь. Да и не важно это теперь. В шахматах такая позиция называется „вилка“. Под ударом одновременно две фигуры и спасти можно только одну. Моя задача спасти две. В шахматах так не бывает, но мы попробуем. Обязательно попробуем. Восемь. Многовато, конечно, восемь… Плюс те, кто снаружи, но о тех будем думать позже, при смене мизансцены, если она состоится».