Ян Валетов – Чужие сны (страница 38)

Денис Давыдов был здесь, в теле Кирилла Давыдова. Или наоборот? Он в чужом теле или чужак занял его оболочку?

Денис чувствовал, что его личность, его разум, его память оттесняется на второй план, что его воспоминания блекнут, а их место занимает память другого человека.

Или память сливается в единое целое с памятью этого Давыдова, парня из чужого мира с пальмами на бульваре? Он чуть моложе, если судить по фото.

Селина зашла в комнату, все еще напевая. На ней были два полотенца — одно, обмотанное вокруг головы наподобие чалмы, и второе вокруг бедер. Она была очень хороша, особенно для девушки из рабочего предместья. И у нее была классная, обезоруживающая улыбка — непроизвольно хотелось улыбнуться ей в ответ.

— Привет, соня! — сказала она и поцеловала Давыдова в щеку. — Резво стартуешь!

— Ерунда, — ответил Давыдов, и поставил пустой стакан на стол. — Хочешь глоточек?

Голос вроде был его и не его. Чуть ниже, чем обычно, но очень похожий.

Девушка покачала головой:

— Нет уж! Так рано я не пью. Приготовить завтрак?

— Рискни.

— Ты спешишь?

Я спешу? — спросил себя Давыдов. — А вот не знаю.

И тут он вспомнил, что никуда не спешит. Что Крыс позвонит в случае чего и что надо быть готовым к джамп-ауту.

Новый термин — джамп без джампа — высоколобые окрестили «джамп-аутом». Хотя какой же джамп без оборудования, без джамп-ложа с нейронным считывателем, без расчета точки входа и возврата?

«А вот такой!» — подумал Кирилл Давыдов, открывая глаза на заднем сиденье пикапа.

Трясло. Шарф на шее точно был лишним.

За окнами пролетал город.

Тусклый, замученный сырыми осенними днями город мира Зеро. Взгляд Давыдова упал на борт идущего параллельным курсом троллейбуса.

Теперь он знал, где находится, но от этого было не легче.

Глава 12

Париж, конечно, всегда Париж, но середина ноября не самое лучшее время для пешеходных экскурсий. Осень явно терпеть не могла приезжих, да и к парижанам особой симпатии не проявляла.

День не задался.

С низкого серого неба моросил мелкий холодный дождь, туристы, собирающиеся возле «Опера», сбивались в стайки, прикрываясь зонтами. Мокрые злые голуби на Вандомской площади искали убежища под карнизами, с завистью поглядывая на витрины дорогих бутиков и в окна отелей. Бесконечный поток машин катил по Риволи, кровожадно поблескивая стопами на светофорах.

Адмирал де Колиньи мрачно смотрел из-за решетки на торгующих сувенирами арабов, на сенегальских и марокканских торговцев поддельными сумками «от кутюр» и одноразовыми зонтиками.

Торговцев было много, прохожих мало, на адмирала никто не обращал внимания.

Холод и ветер разогнали толпу возле пирамиды Лувра, вода скатывалась по ее стеклянным бокам, лужи морщились от осеннего дыхания вздувшейся от дождей Сены.

Коричневая грязная вода накатывала на форштевень острова Сите и мчалась дальше, облизывая набережные, с которых уже исчезли букинисты и где только что зажглись фонари.

Бульвар Клиши казался совсем пустым, Монмартр нависал над ним серой влажной тушей, его улочки карабкались вверх, к облакам, к глыбе Сакре-Кера, к его гарпиям и василискам, к его холодным гранитным бокам, стройным колоннам и теплому свету лампад в притворе алтаря.

Мало кто смотрит на небо в дождливый будний день, но те, кто все-таки поднял взгляд от мерцающих неоном луж, мог заметить серую тень, перечеркнувшую парижский небосклон наискосок. Тень выглядела странно: небо прогнулось под ней, словно толстая силиконовая пленка под лезвием ножа: прогнулось, но не лопнуло.

Клинок, которого не было, скользил над крышами, и вслед за его движением в небо взлетали птицы — тысячи птиц. Они взлетали молча — ни писка, ни крика, ни хриплого карканья — только шум хлопающих крыльев, словно невидимая сила выхватила их с карнизов и чердаков и швырнула в небо.

Ни крутящихся воронок, ни стай — только странное лезвие делило птичий хаос на лево и право, и эту границу не пересек ни один воробей.

Тень прошла над куполом Сакре-Кер, и купол вздрогнул, словно от удара, а потом небесное лезвие коснулось земли, и Париж задрожал. Сидящий у самого входа в церковь продрогший клошар метнулся в сторону, прикрывая голову от брызнувшей каменной крошки — по стене храма зазмеилась трещина. Лопнувший надвое храм устоял, только посыпались вниз каменные изваяния, но трещина не остановилась у плит фундамента, она мчалась от вершины Монмартра вниз, ветвилась, вспарывая брусчатку мостовых, раскалывая дома и гранитные плиты набережных.

Взвыли сирены, замигали огни, обозначая полученные городом раны, Париж закричал на тысячи голосов.

Если бы кто-то мог увидеть модель, сделанную безвестным российским сейсмологом на камчатской станции наблюдения «Крутоберегово», и продолжить проведенную им линию разлома до европейского континента, то был бы сражен наповал открывшейся картиной — невидимый клинок, вспоровший Париж, двигался четко по предсказанной Михаилом Роменским траектории.

А вот математики, ведшие свои расчеты в обеих Параллелях, не удивились бы: они уже несколько суток знали, что Касание неизбежно.

Париж замер в испуге, но ниточка, на которой был подвешен «шарик» мира Зеро, все еще не давала ему упасть.

Карина всегда просыпалась медленно. Для того чтобы начать воспринимать мир вокруг, ей нужно было минуты две-три — не меньше. Она никогда не понимала людей, готовых действовать, едва открыв глаза. Пять минут между пробуждением и неизбежным выходом из-под одеяла, буквально венчали собой ночь. Именно поэтому Давыдова любила утренний секс и всегда подбивала на него Дениса. Пусть не так обстоятельно, зато вовремя — это давало ей бодрость на весь день.

Карина вынырнула из ночного сна, не торопясь, но глаз не открыла. В бывшей детской, выделенной ей для сна гостеприимной Зиночкой, шторы задергивались вглухую, так что можно было давить подушку, пока будет желание — свет не мешал.

Мешал Портвейн, который возлюбил Давыдову так, что следовал за ней по пятам, и спать укладывался исключительно в ногах, урча, как работающий холодильник «Минск». Но сегодня Портвейн в ногах не спал.

«Наверное, продался за еду»… — подумала Давыдова и приоткрыла один глаз.

В комнату проникал неровный белый свет уличного фонаря. Саму лампу Карина видеть не могла, но зато снег, летящий струями в луче света, видела превосходно.

Сон как рукой сняло.

Снегопад за окном означал, что рейса на Киев сегодня не будет, зато будет столпотворение на вокзалах. Карина села на диване, опустив ноги на пол — села и замерла в изумлении.

Это была не та комната, где она заснула. Это была совсем другая комната. Значительно меньше, с ворсистым покрытием на полу, небольшим диваном и с единственным окном без выхода на балкон.

Карина подошла к примороженному стеклу и коснулась пальцами гладкой ледяной поверхности. На миг на темном стекле проступили отпечатки ее пальцев — хитросплетение папиллярных линий.

Перед ней простирались снега, торчали из белых сугробов бетонные столбы освещения и крыши каких-то построек. Казалось, мир был затоплен снегом, захлебывается в белых потоках, летящих почти параллельно земле.

Я сплю, подумала Карина. Или брежу. Или кто-то на конференции сыпанул мне в вино чуть-чуть спорыньи, поэтому я и сплю и брежу одновременно.

Страха не было — только бесконечное удивление и ощущение раздвоенности: какая-то часть Давыдовой все еще спала в тот момент, когда она глядела на зимний пейзаж за окном, и спала эта часть не здесь.

Зазвонил сотовый. Он лежал на зарядке возле плоского экрана ТВ — только руку протяни. Карина осторожно, словно опасаясь, что трубка ее укусит, взяла телефон.

— Алло?

— Проснулась? — спросил мужчина на той стороне трубки.

— Почти, — отозвалась Карина осторожно. — А что?

— Ничего. Просто спрашиваю. Ты одна?

— Да.

— Вот и хорошо… — сказал собеседник. — Терпеть не могу говорить обиняками. Отпуск кончился. Я послал за тобой сноумобиль. Надеюсь, что часа за два ты доберешься. Приводи себя в порядок, они позвонят, как подъедут.

— Что стряслось?

— Касание, как я тебе и говорил, — мужчина помолчал, а потом добавил: — С чем я всех нас поздравляю. Это мы думали, что у нас была жопа. А сегодня мы узнаем, что такое настоящая жопа.

Карина подумала и ничего не ответила. Она не знала, что сказать, а в таких случаях лучше помолчать.

— Прогноз погоды, — пояснил собеседник, чуть погодя. — Лучше б я его не видел. Вопрос о том, сколько протянет Сантаун, снимается. Мы получили приказ об эвакуации, Кира.

Карина испытала странное чувство, словно ее мозг окунули в проявитель воспоминаний.

Давным-давно, когда маленькая Кара хвостом ходила за своим отцом (а отец был, мягко говоря, неплохим фотографом), посиделки в папиной лаборатории всегда были для нее настоящим праздником. Она обожала смотреть через отцовское плечо, как на белом листе фотобумаги проступают тени будущего пейзажа или портрета, и всерьез считала это волшебством.

Сейчас такое волшебство происходило с ее памятью.

Знание окружающих реалий приходило из ниоткуда — словно кто-то протирал тряпкой запотевшее зеркало, и в нем проявлялись знакомые-незнакомые лица.

Она уже вспомнила, как зовут ее собеседника, с раздражением подумала, что в сноумобиле будет тесно и жарко, потому что вместе с водителем приедет охрана, которая ей вовсе не нужна — Алексей всегда присылает за ней охранников, хотя те, кому она, собственно, интересна, находятся в другой Параллели.