Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 79)
– Вот то-то и оно, – сказала Нина.
– Что – оно?
– Собственническая любовь.
– Какая же это собственническая любовь, если я, блин, всего лишь хочу, чтобы мы были рядом и друг друга поддерживали?! Это же абсолютно нормально! Когда, например, у матери рождается ребенок, о какой свободе тут можно говорить?
– Ага, так ты у нас, значит, ребенок! Ну зашибись…
– Я не ребенок, я просто пытаюсь донести до тебя, что любовь – это обязательство, а не свобода. Или лучше объясни мне, почему я чувствую себя свободным, хотя мы вместе, и никакой другой свободы мне не нужно, а тебе, как выяснилось, свободы не хватает?
Нина глубоко вздохнула, а потом сама взялась за выключатель.
– Я уже очень устала, а эти разговоры все равно никуда не ведут, – сказала она, погасив свет в середине фразы.
Сначала мы просто лежали и дышали, а потом я спросил:
– Ну и как мне теперь заснуть, по-твоему?
– Не знаю. Посчитай овечек.
– Раз – два – три…
– Про себя.
– Нина…
– Ян, я не знаю. Что-то пошло не так.
– Что-то пошло не так, пока меня здесь не было? Ну, по крайней мере, мы знаем, что это не я все испортил.
– Ну, если тебе так будет легче…
Не будет. Вполне возможно, что-то пошло не так именно потому, что меня здесь не было. Пока я маялся в творческой резиденции в Братиславе, настоящая жизнь утекала у меня сквозь пальцы. Это избитый мотив в писательской судьбе, но жизнь в этом смысле гораздо менее разборчива, чем писатели.
И все-таки важнее было другое: я не слышал, что мне пытается сказать Нина.
* * *
Спустя пару дней мы встретились с ней в Праге. То ли мы плохо спланировали нашу встречу, то ли вообще ее не планировали. До отправления автобуса, на котором мы должны были ехать к родителям Нины, оставалось больше двух часов, поэтому мы пошли в ближайший кинотеатр и уселись в одном из залов.
По крайней мере, нам не нужно было разговаривать. Мы нацепили 3D-очки и смотрели на животных, обитающих на каком-то атолле недалеко от Мадагаскара[115]. Под видом документального фильма о природе нам показывали детское кино. Животных в нем озвучивал Олдржих Кайзер[116], и я вдруг почувствовал себя крайне неловко. В темноте пустого зала я повернулся к Нине – спросить взглядом, стоит ли нам это смотреть, – но она следила за происходящим на экране, и ее кожа отливала голубым. Я встал, якобы направляясь в туалет, но решил еще прогуляться по торговому центру. Когда я вернулся, старая черепаха на экране тянула толстую морщинистую шею, словно выглядывая меня. Я сразу представил себе ветерана на приеме у уролога.
Когда мы вышли из торгового центра и остановились на пешеходном переходе, мимо нас проехала съемочная машина Гугла. Может быть, мы до сих пор еще существуем на какой-нибудь карте. Два размытых лица, два тела, ждущие зеленого света,
Даже в автобусе мы друг с другом не разговаривали. Я прислонился головой к стеклу и просто смотрел на то, что мелькало за окном. Нина вскоре надела наушники, оперлась затылком о подголовник и закрыла глаза.
Семейный праздник, на который мы приехали, должен был состояться только на следующий день. В обычной ситуации мы с Ниной сходили бы прогуляться, а потом поужинали с родителями. Но на этот раз настроения общаться ни у кого не было.
Раздраженный, я ушел наверх, в мансарду. За те пять лет, что мы встречались, комната Нины почти не изменилась. Нина здесь не жила, просто иногда приезжала сюда с ночевкой или проводила тут неделю на каникулах – слишком мало времени для того, чтобы приспосабливать комнату под себя. Это по-прежнему было жилье старшеклассницы, давно уже не дотягивающее до своей владелицы. Незаконченная картина на мольберте выглядела заброшенной, так же, как и мужской бюст на полке.
Вытянувшись на кровати, я глядел на скошенные стены. Я слышал, что Нина возится где-то внизу, и догадывался, что на этот раз спешить наверх она не будет.
Я встал, шагнул к окну, открыл его и высунулся наружу. Кроме освещенных окон соседних домов, больше ничего не было видно, но зато ледяной воздух стянул мне лицо и я немного пришел в себя. Я спустился вниз в столовую, но никого там не застал.
Как обычно, я подошел к рамочке с первой строфой баллады Китса
Пробежав глазами строчки, которые я знал почти наизусть, я переместился на два метра в сторону, к другой рамочке с двумя увеличенными кадрами кинопленки. На первом – младенец, на втором – одна из демонстраций времен Бархатной революции. Трудно поверить, но с тех пор прошло уже больше четверти века. Я вдруг вспомнил, что когда умер Вацлав Гавел, мы с Ниной были в Вене, готовили ужин в снятой ненадолго квартире и услышали эту новость по австрийскому радио. Мы почти не знали немецкого, но по голосу ведущей все поняли. Сейчас мне это казалось невероятным, но Нина отложила кухонный нож, я закрыл холодильник, и несколько минут мы просто молча обнимались. Мы вели себя, как американцы, узнавшие об убийстве президента Кеннеди, хотя на самом деле принадлежали к нации пивоваров и атеистов, любителей ухмылок и ярлыков. Мы были “гавлоидами”[117] и гордились этим. Мы чувствовали, что со смертью Гавела ушла эпоха, – и оказались правы.
Я снова посмотрел на фотографии на стене. За эти двадцать пять лет у младенца выросли длинные светлые волосы, из крохотной грудной клетки возникла женская грудь, пухленькие ручки и ножки вытянулись в длинные руки и ноги… и взгляд у Нины тоже стал совсем другим.
Особенно другим он был сегодня.
Я немного полистал газету, лежавшую на столе, а потом не придумал ничего лучшего, как снова вернуться в мансарду.
Когда Нина наконец появилась в дверях, за ней тащился матрас, который она тут же бросила на пол рядом с кроватью. Взяв телефон, она написала кому-то несколько сообщений, а потом открыла приложение по изучению итальянского языка. Экран телефона светился тусклым светом, Нина учила слова и время от времени уточняла их произношение, так что в комнате то и дело раздавалось
– Лентиккья, – повторил я, но Нина даже на меня не взглянула. Я вырвал телефон у нее из рук.
– Ты что делаешь? – удивилась она.
– А ты что делаешь? – спросил я в ответ и схватил ее за руку. – Что за цирк ты тут устроила? Тебе не кажется, что сейчас не время учить этот долбаный итальянский?
– А чему сейчас время?
– Может, скажешь, например, что с нами, черт возьми, происходит?! За полдня мы сказали друг другу от силы десять слов.
– Я не знаю, почему ты со мной не разговариваешь.
– Потому что… – начал было я, но понял, что начал зря: этот комок чувств разматыванию не поддавался. – Теперь уже разговариваю.
– Обалдеть.
– Почему каждый раз именно я должен заводить разговор? Ты же девушка, разве не ты должна быть более общительной, делиться чувствами и обсуждать наши отношения?
Нина пожала плечами.
– Прости, но я не та девушка, какую ты себе представляешь.
– Нина, пожалуйста, – взмолился я. – Пожалуйста, давай попробуем говорить друг с другом, как взрослые люди.
– Но о чем?
– О чем? О том, как нам жить дальше.
– Об этом мы уже говорили. Я найду себе квартиру в Праге, а ты будешь жить в Брно. Я предлагала тебе договориться о более свободных отношениях, но, похоже, тебя это не устраивает. Значит, нам, видимо, придется расстаться.
– Подожди – ты хочешь, чтобы мы расстались?
– Видимо, нам больше ничего не остается, – ответила Нина.
– Но почему?
– Я же тебе только что все сказала!
– Потому что я хочу жить в Брно, а ты в Праге? Ты серьезно? С каких пор это может стать причиной для расставания? Дело в чем-то другом! Господи, когда же мы перестанем разговаривать понарошку? Я так больше не выдержу!
Это была правда: я чувствовал, что со мной вот-вот случится очередная истерика.
– А я и не говорю понарошку, – тихо ответила Нина. – Ты думаешь, мне легко произносить, что нам нужно расстаться?
– Но я не понимаю – почему?! – воскликнул я, ударив кулаком по одеялу. – Нина, это какой-то абсурд. Когда я уезжал в Братиславу, все было в порядке. Может, ты и была недовольна, что я уезжаю, но мы с самого начала договаривались, что обустроим кофейню, немного в ней вместе поработаем, а потом я уеду писать. Мы прожили чудесное лето – да, сложное, но мы со всем справились. И вот спустя три месяца я возвращаюсь – и вдруг все кончено? Я ни черта не понимаю! Я имею право знать, что случилось!
– Но я тебе уже говорила, – снова сказала Нина.
– Тогда повтори, потому что я правда не понимаю.