Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 76)

– Ну что-то вы все-таки должны тут делать, – рассудительно заметил один из полицейских.

– Пытаюсь писать.

– Писать? А зачем вы тогда фотографировали израильское посольство?

У меня глаза на лоб полезли. Стало быть, тот мужик в штатском решил придать своей работе значимости и заявил, что я что-то фотографировал?

– Я ничего не фотографировал, более того – я даже не подозревал, что там находится какое-то посольство, – запротестовал я.

– Камеры видеонаблюдения зафиксировали, как вы фотографируете на телефон гаражи посольства.

– Я ничего не фотографировал. Я писал сообщение.

– Кому?

Меня бросило в пот, потому что никакого сообщения я не писал; мне просто не хотелось объяснять им, что я набирал в телефоне заметку о том, что было бы, если бы в зоопарке имелся павильон людей, а вокруг него ходили семьи леопардов. Нет-нет, такой ошибки я не допущу, иначе мне сегодня отсюда не выбраться.

– Ждите здесь, пока мы не удостоверим вашу личность, – сказали полицейские и пошли звонить в чешскую полицию. Спустя пять минут они вернулись и сообщили, что не дозвонились, поэтому личность мою удостоверить не могут.

– Такая вот проблема… – пожаловались они.

Полицейские ненадолго задумались, а потом один из них спросил:

– А где ваше удостоверение личности?

– Дома.

– Это где?

Я назвал им адрес своего творческого общежития.

– А что если кто-то пойдет с ним и проверит его документы? – предложил один из полицейских.

Я сказал, что это отличная идея и что я предлагал это по очереди всем его коллегам, но те отвечали, что это невозможно.

– Ну, а теперь уже возможно, – сообщил он.

А

Почему я ничего не писал?

Однажды на прогулке я встретил польского репортера вместе с венгерским переводчиком. Они оба возвращались с футбола – венгр успел втянуть поляка в местное венгерское сообщество. Поляк, связав бутсы шнурками, повесил их через плечо – довольно стильный жест, как мне показалось. Он закончил школу репортеров, одним из основателей которой был Мариуш Щигел^[114], и теперь не только писал репортажи для “Газеты Выборчей”, но еще и пробовал свои силы в прозе. Он вызывал у меня симпатию, но при этом я никак не мог пробиться через маску его самоуверенности, поэтому мы особо и не общались. А теперь нам всем троим было по пути. Мы говорили о работе писателя и о трудовом поте, об удовлетворении и умиротворенности. Им казалось забавным, что, хотя из-за языкового барьера каждый из них не прочитал ни строчки из того, что пишет другой, оба так много говорили о своих текстах по-английски, что смогли бы их реконструировать на своем родном языке. Я почувствовал укол зависти: во-первых, они ходили играть в футбол, но им даже в голову не пришло позвать меня, а во-вторых, они оба над чем-то усиленно работают. Сейчас они вернутся к себе, примут душ, быстро поужинают и потом откроют свои ноутбуки – просто идеальные писатели-стипендиаты.

Конечно, я мог бы писать о том, что приехал сюда по резидентской программе, что встречаюсь с другими авторами и пытаюсь что-то писать. Мог бы пойти по проторенной дорожке.

Прошло уже два года с тех пор, как была опубликована “История света”. За это время я написал множество текстов, но практически ни одного художественного. Я занимался другими делами, думая, что мое собственное творчество подождет. А оно не подождало. Я даже забыл, что именно указал в своей заявке на стипендию.

А, точно: я хотел написать антиутопию про мир, в котором все уже загрузили себя на сервера, живут в облачных хранилищах и только изредка, как в отпуск, выбираются из виртуальной реальности в обычную.

В общем, передо мной стоял вопрос, что писать. А еще вопрос, зачем писать. До определенного возраста ты просто делаешь то, что у тебя получается, потому как это самый простой способ чего-то добиться. Но мне уже было почти тридцать пять. Вокруг появлялось все больше людей, которые стали, кем хотели, жили, как хотели, – и вдруг поняли, что все это бессмысленно. Попросту не нужно. Они пришли к своим прокисшим целям, которые, возможно, даже не были их собственными, и с непритворным изумлением обнаружили, что пятнадцать-двадцать лет назад приставили лестницу не к той стене.

Крайне редко на лице мужчины отражается растерянность, подобная той, когда он понимает, что полжизни штурмовал не ту гору.

А вдруг я один из них?

Мне казалось, будто в моей жизни что-то не так. Скорее всего, именно поэтому и в Братиславе все шло наперекосяк. Неслучайно, наверное, меня приняли за террориста: так же, как и у них, у меня внутри сидело неутолимое недовольство и я пытался подыскать для него весомую внешнюю причину. Неслучайно, наверное, тот странный охранник обратил на меня внимание – наверное, он что-то во мне почувствовал. Он же был из фильма братьев Коэн.

Я позвонил Нине. Хотел поделиться своими сомнениями. Но она стала говорить про парня, пришедшего в кофейню и заказавшего три капучино. Нина ждала, что придут еще двое, но никто не появлялся, а парень уже начал нервно вертеться, и поэтому Нина принесла ему три чашки; парень поблагодарил и завел беседу с теми двумя, которых на самом деле с ним не было. Он потягивал свой капучино, рассказывала Нина, а к двум другим чашкам даже не прикоснулся. Минут пятнадцать он о чем-то дискутировал, пока наконец не допил кофе; тогда я подошла к его столику и знаешь, что я спросила? Ты будешь смеяться, но мне просто не хотелось разрушать иллюзию. Я спросила: “Вы платите вместе или по отдельности?” Не знаю, что бы я стала делать, если бы он сказал, что по отдельности, но он заплатил за всех и еще оставил хорошие чаевые.

Проснувшись ночью, я всматривался в темноту. Что-то было не так. Мне вдруг страшно захотелось забраться внутрь тахты, на которой я лежал. Глупое желание, которому я не мог сопротивляться. А может, у меня попросту не было причин спорить с самим собой. Я был писатель-стипендиат, не способный писать, – разве не достаточный повод для того, чтобы, оставшись в одиночестве, вести себя немного экстравагантно? Я приподнял матрас и, забравшись в ящик для белья, снова опустил его.

Мне было не совсем понятно, лоно это или гроб. На нюх не определишь.

Я лежал так минут пятнадцать, а потом внезапно забеспокоился, что могу тут задохнуться. Я представил себе, что мне не выбраться, потому что сверху на этой тахте кто-то спит, а я стучу кулаками и не могу его добудиться. Потом до меня дошло, что сверху на тахте сплю как раз я. Что сверху сплю я, и изнутри мне самого себя не добудиться. Так что я задушу себя сам.

Б

Меня передали очередной, уже третьей по счету паре словацких полицейских. Они спросили, откуда я и что делаю в Братиславе. Я без обиняков ответил, что приехал по террористической программе, но полицейские ничуть не смутились. “У меня есть целых три месяца, чтобы спланировать, как поднять на воздух половину Братиславы”, – добавил я для ясности, а они только засмеялись, не подозревая, что я и в самом деле созрел для этого.

Мне опять пришлось сидеть, положив руки так, чтобы они были видны, но в остальном мое общение с полицейскими было крайне неформальным. Стражи порядка интересовались, пишу ли я поваренные книги, где можно в Брно познакомиться с девушками и где там готовят лучшие стейки. Припарковав машину возле общежития в Крамаре, полицейские удивились, почему гостя Словацкой Республики не смогли поселить получше, и чуть не вогнали меня в слезы. Когда я показывал им свое удостоверение личности, они в шутку спросили, правда ли, что я состою в ИГИЛе², как думают их коллеги. Я ответил, что если они имеют в виду ночные богослужения, то да, в вигилиях я участвую регулярно.

– Да плюньте вы на это и найдите себе лучше какую-нибудь медсестру из Крамаре! – посоветовал один из полицейских, сопроводив свои слова жестом, в котором главную роль играли указательный и большой пальцы левой руки, сомкнутые друг с другом, и засунутый в это колечко указательный палец правой.

– Я подумаю, – пообещал я.

В чем-то он был прав.

как дела?

– Как дела? – спросила у меня Нина в Скайпе.

Как у меня дела? Да какие у меня дела? Мне не пишется и вообще довольно скучно. Я подготовил для радио “Влтава” передачу о Симоне Вейль и написал один отвратительный рассказ. Листаю Фейсбук, смотрю кино, а по вечерам – порно. Я же говорил тебе, что смотрю порно в основном, когда мне плохо. Так вот: сейчас я смотрю его часто. Если ты об этом узнаешь, то рассердишься или сразу меня бросишь, поэтому я тебе об этом и не рассказываю. Но что бы ни было у меня открыто на ноутбуке, я в любом случае не могу отделаться от ощущения, что трачу время впустую. В следующем году мне исполнится тридцать пять – ты знала? Земную жизнь пройдя до половины… А что если нам завести детей? Я знаю, тебя тоже коробит от этого выражения. Можно их настрогать. И это не годится? Тогда наплодить, как в старые добрые времена? Вот видишь, мы даже слово правильное не способны подобрать. Данте тоже был гордецом, который полагался только на самого себя, пока у него не начался кризис среднего возраста. Недавно мне приснилось, что идет война и что я убил кого-то, защищая тебя. Да, а вообще я совсем разучился говорить. Давай мы просто минут десять молча пообнимаемся? Угу. А по радио недавно передавали, что коралловые рифы скоро исчезнут. И шум в ушах все сильнее. Я сказал им, что не согласен ни с правой политикой средних пальцев, ни с левой политикой тревоги и возмущения, – всем им следует соблюдать свою часть общественного договора и заниматься погодой. Скорее дело в том, что ложные боги с давних пор преграждают путь к богам истинным. Ночью, когда дует ветер, антенны на этом доме скрипят так, как если бы кто-то бесконечно долго вытаскивал пробку из бутылки. Недавно я ехал в Братиславе на троллейбусе, а на соседнем сидении лежал позабытый кем-то пакет со скользкой рыбой. “Люди должны нам то, что, как мы рисуем себе в своем воображении, они нам дадут”, – писала Симона Вейль, значит, похоже, нам никогда не расплатиться по этим долгам и скоро нас навестят судебные приставы. Мечты мальчиков из Кремниевой долины изначально были абсолютно инфантильными, и досадно, что все мы сейчас для них статисты. Я писал, что все мои любови были первыми, но теперь я так не думаю – ты уже не первая, если ты меня понимаешь… но, кажется, нет. Когда ты приедешь, тебе обязательно нужно будет попробовать тыквенные погачи, они самые вкусные. Я называю это кризисом привязанности. Когда по Дунаю проходит рябь, кажется, что он течет в обе стороны одновременно, – можешь себе это представить? Балкер – это судно, предназначенное для перевозки сыпучих грузов. Я тебя ни в чем не подозреваю, но ты же мне никогда не изменяла, правда? Я тебе никогда. Ты писала, что у тебя тоже странный период в жизни. Я знаю, ты думаешь, что я на самом деле не умею жить. В следующий раз нам надо съездить погулять по поселку Снежне. Рассказ, который я вам читал в Оломоуце, называется Pyrhula pyrhula, то есть “Снегирь обыкновенный”.