Мы оказываемся в кемпинге, где стояночные места отделены друг от друга цветущими рододендровыми кустами. Мы выбираем маленький участок треугольной формы, вклинившийся между двумя дорожками. Ты готовишь ужин, а я ставлю палатку.
И цикады стрекочут на полную громкость.
После ужина я беру тебя за руку. На дорожках кемпинга зажигаются фонари, и мы идем по цветущему райскому городу и смотрим на это Божье творение. Здесь в прямоугольнике света, расщепленном стеблями травы, пожилая супружеская пара играет в карты за маленьким раскладным столиком, а под стулом пыхтит белая собачонка, высунув розовый язычок. Аллилуйя. Здесь многочисленная итальянская семья садится ужинать: дородная женщина раскладывает из огромного блюда макароны по тарелкам, ее поджарый муж откупоривает бутылку белого вина, а дети с громкими криками со всех сторон сбегаются к столу. Аллилуйя. Здесь тоже собираются ужинать, но пока только готовят гриль; загорелый юноша натирает куски мяса оливковым маслом, а за освещенными окнами дома на колесах мелькают силуэты двух девушек, которые, судя по всему, только что вернулись с моря и потому встряхивают мокрыми волосами. Аллилуйя. Здесь читают – вместе, но каждый свою книгу; лысый мужчина в очках поднимает глаза и приветствует нас кивком, женщина в цветастом платье одаривает нас дружелюбным взглядом. Аллилуйя. Здесь припаркован автодом с австрийскими номерами, и – что за чудо – из-за освещенного окошка со сборчатой занавеской и впрямь доносится приглушенный “Реквием” Моцарта; мы ненадолго останавливаемся и прислушиваемся к хору, восклицающему Rex!, – восклицание посреди этого средиземноморского вечера совершенно неуместное, но все же абсолютно убедительное. Аллилуйя.
Один из них был готов зарыдать, но другая бы этого не поняла.
7.
Цветы рододендрона на ночь слегка закрываются, а вот мы друг от друга нет.
Мы сидим в машине и слушаем Филипа Гласса. Луна в лобовом стекле взбирается по небу. Я беру твою ладонь, изучаю твои пальцы, фаланга за фалангой, нащупываю сухожилия и косточки под кожей. Как много времени потребовалось природе, чтобы из доисторического плавника возникло крыло, из крыла – звериная лапа, а из лапы – человеческая рука, и теперь это твоя рука. Ну, это так, к слову. И вот я целую твою ладонь, кусаю твои костяшки, провожу языком по тому, что осталось от перепонок между пальцами, ведь и ты, любимая, ты тоже родом из моря. Ты маленькая морская вреднючка, потому что пытаешься схватить меня за язык, но у тебя не получается, и ты пальцем изнутри оттягиваешь мне щеку. Но этого, естественно, делать нельзя, нельзя оттягивать мужчинам щеки, и в наказание я снимаю с тебя майку – в темноте рядом с полной луной загораются два полумесяца белого лифчика и стремительно растут, пока я торопливо стягиваю его с тебя.
Обычно мы вонзаемся друг в друга, как пара вампиров: ты наклоняешься к моей шее и прокусываешь артерию, я делаю то же самое, и мы вгрызаемся так до тех пор, пока не выпиваем друг друга до дна. Но в этот вечер мы иначе видим свои тела, видим в них то, чем они действительно являются на глубинном клеточном уровне – воплощением совершенно иной истины, которая не имеет с нами ничего общего.
Мы еще какое-то время возимся в машине, а потом все-таки перебираемся в палатку. Наши тела покрыты потной пленкой, как светочувствительной эмульсией, мы скользим друг по другу, как две половинки консервированного персика, который разрезали на конвейере, чтобы извлечь косточку. Любовь моя, так кто же мы? Всего лишь мужчина и женщина, обманутые в своих физических чаяниях и метафизических надеждах. Мы продолжаем тискать и искать друг друга. Обыскиваем каждый уголок наших тел, заглядываем повсюду языком, облизываем друг друга, чтобы выразить то чувство, которое можно разделить и которым нельзя поделиться, пытаемся найти ту самую косточку, которую, словно потерянный шем[45], мы снова поместили бы в свою сердцевину и молниеносно обтянули бы гладкими мышцами. Мне вдруг кажется, что я действительно чувствую эту вожделенную косточку, она как будто провалилась в тебе на самое дно, туда, где срастаются вагинальные мышцы, но я не знаю, как ее оттуда вытащить, поэтому просто долблю по ней, как стучат молоточком по ореху – достаточно сильно, чтобы расколоть скорлупу, но не во всю силу, чтобы не раздробить ядро.
За всем в этом мире кроется ехидная ухмылка – ты знала? Палатка не была рассчитана на то, что ты станешь хвататься за ее стенки, как обычно ты хватаешься за спинку кровати, и валится на нас в самый неподходящий момент. Мы приглушенно смеемся, пытаясь высвободиться из-под тента, и со стороны напоминаем проснувшуюся летучую мышь, все еще завернутую в свои перепончатые крылья.
Когда мы наконец выбираемся наружу, вокруг стоит полная тишина, только цикады неугомонно стрекочут в темноте.
От этих звуков кажется, будто вся Земля катит по Млечному Пути, отпустив педали.
8.
Вольтерра! Наконец-то город, / где состраданию места не нашлось! – восклицает наш поэт.
Я сижу в кофейне и пишу эти строки. С тех пор как здесь в 1929 году побывал Голан, в Вольтерре мало что изменилось. Здесь начинаешь понимать, как появились города-государства: у каждого такого города на холме своя правда, которая не обсуждается. Каменные крепости, разрушенные в давних битвах за власть, разбрызганы по окрестностям, словно капли выцветшей крови. Но Вольтерра – это еще и город алебастра, город утомительной прозрачности, которая принимает вид статуэток, крестов, сердец и шахматных фигур.
Из местного алебастра, наверное, высечена и та невеста, которую жених везет по городу в двухколесной тележке, полной цветов. Высечена из алебастра, но с пречёрными волосами, отливающими синим.
Ты и я – мы сидим на ступеньках церкви. “Представь себе, что ты здесь родился и прожил всю жизнь до самой смерти”, – говоришь ты, а я сразу себе это представляю. Но вот только первое и самое важное условие – родиться здесь – я уже никогда не выполню. Значит, я всего лишился? Верстака, на котором к вечеру оседает алебастровая пыль, инструментов, захватанных отцом и дедом, дома, из которого открывается пейзаж, провязанный высокими столбиками кипарисов, и, наконец, невесты с резко очерченным лицом и волосами, отливающими синим.
Ты кладешь голову мне на колени и засыпаешь, так и не увидев мужчину, который похож на актера, сбежавшего из мольеровской труппы. Лицо его напоминает кору дерева, следом за ним тянутся длинные сучковатые корни – видимо, еще один, кому не удалось в этом мире до конца укорениться.
9.
Сан-Джиминьяно. “Средневековый Манхэттен”, – так пишут в путеводителях об этом маленьком городке с высокими каменными башнями. Которые в действительности лишь памятник несколько нелепому соперничеству между местными знатными семействами: оно сводилось к тому, чья башня будет выше.
Мы сидим в кофейне на Пьяцца-делла-Чистерна, и ты рассказываешь мне свой сегодняшний сон. Тебе приснился какой-то мой чудаковатый приятель, который все время ходит в халате и ни с кем не общается, потому что радости и горести остальных ему уже почти не знакомы. Ты рассказываешь мне свой сон, не подозревая, что этот приятель и есть я, и мне кажется, что я не должен тебе об этом говорить.
Ты остаешься за столиком в кофейне, где, положив ногу на ногу, делаешь рекламу заведению, а я отправляюсь фотографировать город. Правда, вскоре я снова вижу, как ты в зеленом платье с белыми кружевами сидишь на каменной скамье в прохладе аркадной галереи какого-то дворца. Я пишу Вам по обе стороны апеннинского снега… / жду Вас в Сан-Джиминьяно! Все объясню!!! – ты же давно пообещала поэту…
10.
В эту ночь мы ночуем в отеле. Маленький телевизор разбрызгивает голубое мерцание по белому одеялу и твоему полуприкрытому телу, которое качается в этом отсвете, словно на волнах. В перерывах между геймами теннисного финала я смотрю на тебя, а тем временем на раскаленном харде в Нью-Йорке игроки подкрепляются изотониками и спорят с судьей.
Утром мы просыпаемся отдохнувшими и в хорошем настроении. Бассейн. Завтрак. Сиена.
Сиена: для таких узких улиц слишком высокие дома. Посреди этого каменного моря перед нами, словно раковина, открывается Пьяцца-дель-Кампо. Вместе с представителями других рас и национальностей мы устроились на этой вымощенной лучеобразно площади, как на циферблате солнечных часов, и тяжелыми языками лениво лижем мороженое. В дюжине метров от нас по залитой солнцем, а потому совершенно пустой части площади бегает за двумя голубями четырехлетняя девочка со светлыми волосами, которые вздымаются гребнем.
Она напоминает песчинку, попавшую в раковину площади.
Она напоминает песчинку, попавшую в раковину площади, и однажды она превратится в жемчужину.
Во время нашей поездки достопримечательности из путеводителя остаются без особого внимания. В итоге мы все-таки решаемся посетить Сиенский собор с фресками Гирландайо и скульптурами Донателло. Ну что о них сказать? Понравились.
11.
Монтичиано. Из его переулков открывается вид на лоскутное одеяло волнистых полей, оливковых рощ и виноградников. Пейзаж, состеганный из цветных лоскутков, каждый из которых соответствует определенному виду хозяйства.
