Ян Ли – Бездарный (страница 37)

На третий раз он рискнул — и зашёл в Мариинский. Не в сам зал, нет — на это денег однозначно жаль было бы, билет в партер Мариинки стоил как месячная аренда его комнаты. Но при Мариинском был буфет, в который можно было попасть и без билета — через служебный вход, по коридору мимо кладовых и далее налево. Кладовые, кстати, он тоже не обошёл вниманием.

Несмотря на скромное название «буфет», это было просто другим миром. Если Суворинский — это, грубо говоря, столовая для среднего класса, то здесь шикарный ресторан. Мрамор, бронза, зеркала в золочёных рамах. Официанты в белых перчатках. Шампанское в серебряных ведёрках. И — публика. Господи, какая публика. Мужчины в безупречных фраках, женщины в платьях, стоимость которых Семён мог только угадывать — и то в нулях путался. Драгоценности — на шеях, запястьях, пальцах, в ушах, в волосах, на чём только не. Кольца, серьги, браслеты, ожерелья, диадемы… Один только гарнитур на той вон блондинке потянул бы, наверное, на годовое жалованье фабричного рабочего. Или на два.

Семён стоял у стены, прикидываясь то ли официантом, то ли чьим-то секретарём, и чувствовал себя как голодный волк, забредший на скотный двор. Столько целей, столько возможностей — и при этом каждая вторая… да нет, каждая первая дама увешана магическими побрякушками, каждый третий мужик — с перстнем, от которого за версту фонило чем-то нехорошим.

— Только смотреть, — строго приказал он сам себе. — Пока — только смотреть.

Ушёл из Мариинского без добычи, зато с бесценной информацией. И ещё — с двумя париками, банкой грима высшего качества (немецкого, между прочим, фирмы «Лейхнер», что бы это ни значило, но качество явно лучше, чем имеющиеся) и набором накладных бровей. Кладовые Мариинки были раем для любителя перевоплощений — там хранился реквизит десятков постановок, от боярских шуб до римских тог. Семён не жадничал — брал только то, что мог унести незаметно, и только то, что было нужно для работы.

«Ты превращаешься в заядлого театрала», — заметил Шиза после четвёртого визита. Или пятого, он уже сбивался.

— Культурно обогащаюсь, — парировал Семён. — Расширяю кругозор. Повышаю квалификацию.

Деньги, между тем,прибывали. Не стремительно — Сема не жадничал и работал не чаще двух-трёх раз в неделю, чередуя театры, — но вполне стабильно. К концу второй недели жизни на Разъезжей у него было околодвадцатирублей. Сумма, которая ещё месяц назад показалась бы фантастической, а теперь вызывала лишь мысль «маловато будет, надо бы сорок, а лучше полтос».

Улетели, правда, денежки так же быстро, но хотя бы с пользой. Для дальнейшего профессионального роста нужна была одежда, и уже не обноски от Кузьмича, нет. Настоящая новая одежда, из настоящего магазина. Ну, не с Невского, конечно, а из лавки на Литейном, где торговали готовым платьем для приличных людей — а Семен был рад возвращению в эту категорию. Приличных людей, в смысле.

Костюм — тёмно-серый, тройка, из английской шерсти. Пять двадцать. Сидел — ну, не как влитой, но после легкой коррекции посадки плеч и осанки — вполне, зеркало не врало. Рубашка — белая, чистая, с крахмальным воротничком — рубль сорок копеек. Галстук —рубль двадцать…дичь, конечно, но положение обязывает. Ботинки взял в обувной мастерской на Владимирском — целых семь рублей, зато кожа настоящая, и мастер подогнал по ноге за дополнительный четвертак.

Результат превзошёл ожидания. Семён стоял перед зеркалом в своей комнате — большим, полноценным зеркалом, купленным на барахолке за полтинник, — и не узнавал себя. Из зеркала смотрел… ну, не красавец, не будем врать. Но вполне приличный молодой человек. Худощавый, бледноватый — ну так кто в Петербурге не бледноватый, климат такой, — но одетый чисто и со вкусом. Если добавить грим, парик и маскировку — то и вовсе Антон Петрович Зимин, мещанин, двадцати семи лет, торговец стеклянной посудой. Причем преуспевающий торговец. Человек, которого можно пустить в ресторан.

Ресторан. Вот это классная идея.

Глава 21

— Нет, серьёзно, — сказал Семён своему отражению. — Я заслуживаю нормальной еды. Ну хотя бы чтоб не надо было думать, гавкало оно вчера или мяукало.

Ресторан Семён выбирал по тому же принципу, что и доходный дом — средний. Не дно, но и не «Донон» какой-нибудь, куда без фрака и рекомендации не сунешься. На Гороховой нашлось заведение под вывеской «Трактиръ Палкинъ» — не тот, самый первый, на Невском, а поновее, из одноимённой сети. Да, очевидные решения в бизнесе для этого мира тоже работали. Два зала, скатерти на столах, официанты в фартуках. Цены — божеские, по ресторанным меркам, а так — не очень.

Семён вошёл, стараясь выглядеть так, будто заходит сюда каждый день. Лёгкий грим под привычный уже образ Зимина — борода, усы, парик. Костюм. Ботинки. Галстук, который, правда, завязан криво, потому что завязывать галстуки его не учили ни в этой жизни, ни в прошлой, а маскировка почему-то не помогла… наверное, это всё же к классу «политик» больше относится.

— Столик на одного, — сказал он официанту тоном, который репетировал перед зеркалом двадцать минут. — У окна, если можно.

— Пожалуйте, — официант скользнул оценивающим взглядом по костюму, по лицу, по ботинкам. Видимо, результат оценки оказался удовлетворительным, потому что он всё-таки провёл Семёна к столику с видом на достаточно оживлённую улицу.

Меню. Настоящее меню, на плотной бумаге, с ценами. Семён раскрыл его и минуту просто смотрел, привыкая к тому, что выбор — это не «щи или каша», а три страницы блюд. Борщ — двадцать копеек. Котлеты телячьи — тридцать пять. Рыба под белым соусом — сорок. Жаркое с грибами — полтинник. Пирожное — от десяти. Чай — от пяти. Водка… водка тоже была во внушающем уважение ассортименте, но нет, спасибо, голова нужна ясная.

Он заказал борщ, котлеты и чай. Подумал — и добавил пирожное. Жить-то один раз. Ну, в его случае — минимум два, но суть та же.

Борщ принесли в фарфоровой тарелке — с ложкой сметаны, с зеленью, со свежим белым хлебом. Семён зачерпнул ложкой, поднёс ко рту… и закрыл глаза.

Густой, наваристый, сияющий рубиновым отблеском, со сладостью свёклы, с жаром идущего в комплекте стручка перца. Сметана, добавленная щедрой ложкой, обволакивала томатную кислинку, делала её мягче, нежнее. Капуста — мягкая, не разваренная, а именно та консистенция, когда она ещё чуть хрустит. Мясо — настоящее мясо, не жилы и не обрезки, а кусочки говядины, которые тают на языке.

— Ё… — начал Семён и вовремя осёкся. Приличное место, однако. Антон Петрович Зимин таких слов не употребляет. Хотя, может, и употребляет — понаехавший из Вологды, чего с него взять.

Котлеты оказались не хуже. Прожаренные снаружи, розовые внутри, с хрустящей корочкой. С гарниром из картошки, политой маслом. С солёным огурцом на краю тарелки. Ел медленно, очень уж хотелось растянуть удовольствие. Чай тоже не разочаровал — крепкий, горячий, в стакане с чеканным подстаканником. Пирожное — что-то типа наполеона, тонкие хрустящие слои теста, прослоенные заварным кремом, который таял, едва коснувшись языка.

— Рубль десять, — подсчитал он, расплачиваясь. — Раз в десять дороже привычных трактиров… и в двадцать — совсем отстойных. Жаба была зла. Но, выходя на Гороховую, поймал себя на мысли, что впервые за всё время в этом мире чувствует себя человеком. Сытым, одетым, с крышей над головой, с деньгами в кармане.

Привычка к хорошей еде появилась быстро. Не каждый день, конечно, — но два-три раза в неделю Семён заходил в трактир или в одну из чайных, расплодившихся по городу, и позволял себе полноценный обед. Организм, кстати, отблагодарил улучшившимся самочувствием, восьмёрка в теле плюс выносливость плюс оберег плюс нормальное питание — комбинация работала как швейцарские часы. Как те самые, которые он продал старому Моисею, да.

Одежды тоже прибавилось. К костюму добавилось пальто — тёмное, суконное, с бархатным воротником, вполне приличное и, что главное, тёплое. Шляпа — котелок, чуть поношенный, зато не мятый. Перчатки — кожаные, подбитые фланелью. Зонт — чёрный, складной, с костяной ручкой. Семён Антон Петрович Зимин, мещанин двадцати семи лет, становился с каждым днём всё солиднее и состоятельнее. Дворник на Разъезжей уже кланялся ему без подозрений. Соседка уважительно провожала взглядом, когда он проходил мимо её двери.

Полоска опыта росла — медленно, но стабильно. Театральная работа давала больше, чем уличная, — система явно учитывала сложность исполнения, особенности обстановки, качество маскировки, присутствие охраны… да много ещё что. Но до четвёртого уровня было ещё далеко.

Два-три дня подготовки: выбор театра, сбор информации, подготовка образа. Вечер — работа: билет, антракт, добыча. Следующий день — реализация: Мойша, Сенной, случайные барыги. И снова подготовка. Колесо сансары, так сказать. Параллельно шло пополнение арсенала для маскировки. Каждый театр добавлял что-то: в Михайловском он разжился набором грима для возрастных ролей и потрясающим седым париком. Слегка пахло нафталином — даже после двух стирок, но в целом шикарное приобретение. В крошечном театре на Офицерской — целым чемоданчиком с накладными носами. Семён не подозревал, что такое бывает. Красота. Точнее — уродство, но какое полезное.