Ян Ли – Бездарный (страница 32)

— Если очень быстро показывать и сразу убирать, — оценил он работу, — то ещё ничего. Если смотреть пристально — вообще нет.

Переодевание заняло гораздо меньше времени, чем маскировка. Рубашка Зимина оказалась великовата — ну да, мужик был покрупнее, — но, заправленная в штаны и подвёрнутая в рукавах, выглядела более-менее прилично. Пиджак сидел мешком, это правда, — но в этом районе, в этом сословии, идеальная посадка одежды была скорее исключением, чем правилом. Люди покупали «на вырост» или донашивали за старшими братьями, и лёгкая мешковатость была нормой. Вот штаны оставались проблемой. Свои — рваные и прожжённые. Зиминские — великоваты настолько, что пришлось бы подворачивать на полметра, а такое даже в этом месте вызвало бы вопросы. Значит, опять нужен старьёвщик. На рынке в Коломенской Семён видел лавку, торгующую подержанной одеждой, которой заведовал дед настолько древний, что казался ровесником самого города. Дед этот менял, покупал, продавал и, судя по всему, при случае мог скупить и… всякое, не задавая лишних вопросов.

Глава 18

Лавка старьёвщика располагалась в проходном дворе, в бывшей дворницкой, которую кто-то когда-то переоборудовал, навесив на дверь кривоватую жестянку с надписью «Покупка и продажа платья, обуви и прочаго». Дед сидел за импровизированным прилавком, который представлял собой дверь, положенную на два бочонка, и был занят важным делом — ковырял в ухе обрезком проволоки, меланхолично разглядывая потолок. Увидев посетителя, дед не изменился ни в лице, ни в позе, ни в занятии — только глаза переместились с потолка на Семёна и обратно. Оценил, значит, и не впечатлился.

— Здрасьте, — Семён остановился у порога, осматривая помещение.

Главным в лавке, однозначно, был запах — концентрированная история жизни сотен людей, впитавшаяся в их одежду и теперь медленно выпаривающаяся в тесном помещении. Пот, табак, мыло дешёвое, сало, капуста, ещё что-то неопределимое. Вешалки на стенах были забиты тряпьём так плотно, что стен за ними не угадывалось вовсе. На полу — коробки с обувью, свёрнутые в рулоны штаны, стопки рубах. В углу — ворох шинелей и пальто, на вид вполне приличных, если не знать, откуда они взялись. А лучше и правда не знать.

— Мне штаны нужны, — сказал Семён. — И сапоги, если есть. Рубашку тоже, ну и вот это всё, — он обвёл рукой свою фигуру, давая понять, что нуждается в комплексном решении проблемы.

Дед наконец извлёк проволоку из уха, осмотрел результат с задумчивым видом и отложил инструмент.

— Есть всё, — голос был хриплый, но бодрый. — Вопрос — за сколько потянешь.

— За сколько скажешь, дед, если по совести.

Дед хмыкнул. По совести — это было смешно, и оба это понимали.

— Штаны рабочие, крепкие, почти новые — полтинник. С виду почти новые — ну, может, два хозяина было, не больше трёх. Рубаха — двадцать копеек, на ней дырочка есть, зато бельё, стираное. Сапоги… — дед окинул Семёновы ноги прищуренным глазом. — Размерчик твой… погоди-ка.

Он закопался в ворох обуви и через минуту извлёк пару сапог — кожа потрескавшаяся, но целая, подмётки латаные, зато по ноге. Семён примерил — чуть великоваты, но не критично. С портянками — если он правильно помнит, как портянки наматываются. А говорили, зачем всякую дичь на ютубчике смотреть… вот за этим.

— Сапоги — рубль двадцать. Других таких нету, а эти офицерские, между прочим.

Офицерские. Ну да. А дед — отставной генерал-фельдмаршал конных водолазов. Впрочем, спорить было бессмысленно — навык кражи подсказывал, что реальная цена сапог максимум рубль, но торговаться тут нужно по-другому.

— Рубль ровно, — Семён выложил на стол свой прожжённый куртец и зиминские штаны. — И это в придачу беру. Штаны хорошие, только размер большой, перепродашь легко. Куртка — ну, подлатать надо, зато ткань крепкая.

Дед взял штаны, пощупал, потянул швы. Куртку повертел, сунул палец в прожжённую дыру, хмыкнул.

— Палёная.

— Упал на костёр.

— Угу. На костёр. — Дед был просто олицетворением мема «ну давай, раскажи мне». — Штаны возьму за двадцать. Куртку — за десять. Итого с тебя девяносто копеек доплаты за всё, включая рубашку.

— Тридцать.

— Восемьдесят.

— Пятьдесят, и я уйду довольный.

— Семьдесят пять, и ты уйдёшь одетый, — дед оскалился, продемонстрировав удивительно целые для его возраста зубы. — А довольный или нет — это уж твои проблемы.

— Идёт.

Семён переоделся прямо здесь — не то чтобы стесняясь, но следил, чтобы дед не слишком пялился на шрамы и особенно на клеймо. Рубашка села нормально, штаны — тоже, после того как подтянул пояском из верёвки, любезно предоставленным… за дополнительные две копейки. Жук. Сапоги скрипели при ходьбе, но тоже в целом приемлемо. Пиджак Зимина Семён решил оставить — великоват, но в целом приличный, и выкидывать было жалко. Правда, носить поверх рубашки с верёвочным пояском — это, конечно, слегка перебор.

— Дед, — Семён замялся, подбирая слова. — А вот ежели у человека вещица имеется… ну, приличная вещица… допустим… и нужно бы её пристроить без лишних вопросов. Куда посоветуешь?

Дед перестал перекладывать тряпьё. Повернулся медленно, посмотрел на Семёна из-под кустистых бровей.

— Вещица, значит.

— Вещица.

— Дорогая.

— Допустим.

Пауза длилась секунд десять — целая вечность. Семён чувствовал, как дед взвешивает: стоит ли связываться, кто этот парень, не подстава ли. Старьёвщик жил в этом бизнесе явно не один десяток лет и знал, наверное, каждого барыгу в радиусе пяти вёрст. Но знать — одно. Рассказывать незнакомому юнцу — совсем другое.

— Ну, допустим, — наконец сказал дед, — то на Апраксином есть Мойша Гринберг. Лавка часовая, у второго входа. Мойша берёт всякое, и цену даёт… ну, не кидает совсем уж, скажем так. — Помолчал и добавил: — Скажешь, от Кузьмича. Не поможет, но и не навредит.

— Спасибо, Кузьмич.

— Не за что. — Дед уже снова ковырялся в ухе. — И аккуратней там, Апраксин — место такое. Всякие ходят.

«Всякие» в его устах прозвучало многозначительно. Семён кивнул и вышел.

До Апраксина двора было далековато. Семён примерно представлял, где это — по крайней мере, если верить его внутренней карте города, которая за последние недели обросла деталями. Огромный рынок, место, где продавалось и покупалось абсолютно всё, от автомобилей до фальшивых документов. Для него — идеальная среда обитания. Или опасная ловушка, тут как посмотреть.

Так что стоило озаботиться маскировкой, для чего он свернул в безлюдный переулок, остановился, достал осколок зеркала. Взъерошил волосы, зачесав по-другому — вместо привычного набок, убрал назад, открыв лоб. Лоб у него, как выяснилось, был высоким и даже чуть выпуклым — лицо от этого сразу изменилось, стало другим. Поднял воротник рубахи, втянул голову — плечи ссутулились, рост визуально уменьшился. Ещё подверни штанины… вот, другой человек. Навык добавлял деталей — чуть утяжелил нижнюю челюсть, чуть расширил нос, мелочи, но в сумме они создавали впечатление совсем не того парня, что был десять минут назад.

— Годится, — оценил себя в зеркале.

Дорога до Апраксина заняла час с лишним. Семён шёл не торопясь, впитывая город, примечая ориентиры, раскладывая по полочкам расположение улиц и переулков. Привычка, наработанная за несколько недель, делала это автоматически, фоном, почти как дыхание.

Апраксин двор оказался ровно тем, что Семён ожидал, помноженным на два порядка. Огромный лабиринт торговых рядов, лотков, навесов и просто расстеленных на земле тряпок с разложенным товаром. Людей — тьма-тьмущая. Шум стоял такой, что приходилось перекрикивать, чтобы тебя услышал сосед. Торговцы орали, покупатели торговались, мальчишки-зазывалы хватали за рукава, предлагая провести к «самому лучшему, самому дешёвому, самому честному» продавцу. Вся эта карусель воняла рыбой, дублёной кожей, специями, стиральным порошком — ага, самым обычным человеческим потом в равных, примерно, пропорциях.

— Обожаю шопинг, — оценил Семён.

Часовую лавку Мойсея Гринберга он нашёл не сразу — пришлось поплутать, поспрашивать. Второй вход — это, как выяснилось, со стороны канала, между букинистической лавкой и мастерской по починке зонтиков и изготовлению ключей. Вывеска была крошечной, почти незаметной: «Часы. Покупка. Починка. Оценка.» Никаких фамилий, никакой витрины, только дверь — узкая, обшарпанная, с колокольчиком. Интересное совпадение, именно про часы-то он ничего не говорил.

Колокольчик звякнул, и Семён вошёл в полутёмное помещение, заставленное шкафами и витринами. За прилавком стоял мужчина лет пятидесяти, невысокий, с аккуратной бородкой и внимательными тёмными глазами за стёклами очков в тонкой оправе. Одет опрятно, щегольски даже — жилетка, белая рубашка с закатанными рукавами.

— Добрый день, — сказал Семён.

— Добрый, — хозяин — если это был он — не выразил ни удивления, ни радости. — Чем могу?

— Кузьмич посоветовал. Вещица есть. На оценку.

— Покажите.

Семён достал из-за пазухи часы. Положил на прилавок, на расстеленную бархатную тряпочку.

Часовщик взял лупу — массивную, в чёрной оправе — и принялся изучать. Открыл крышку, посмотрел механизм. Перевернул, посмотрел гравировку. Поднёс к уху, послушал ход. Проделал всё это молча, неторопливо, с сосредоточенностью хирурга. Семён ждал, стараясь не дёргаться. Обстановка располагала к нервозности — крошечное помещение, один выход, за стеной Апраксин со всеми его обитателями. Если часовщик решит, что проще отнять, чем купить… нет, не похоже. Не тот типаж. Тут именно бизнес, а не разбой. Но всё равно, если решит — то отнимет.