Ян Ледер – Топографический кретин (страница 8)

– Нет, друзья, не экскурсия, – завуч вспомнил о своём педагогическом призвании и смягчил тон. – Я же сказал, нам как победителям соцсоревнования среди общеобразовательных школ города выпала большая честь. Через месяц на стадионе «Строитель» состоится праздничное мероприятие, посвящённое Первомаю.

– Уф, – громко и загадочно выдохнул Кит, уставившись взглядом на носки своих кед «Два мяча».

– Будут шефы с завода «Дальсельмаш», товарищи из крайцентра, даже от Москвы приедут представители, – Конь очень выразительно посмотрел на Кита. – Так что некоторым стоит заранее подумать над своим поведением и внешним видом. Выпускники – самые лучшие, наши гвардейцы – будут вручать цветы. Группа чтецов исполнит в микрофон стихи про мирный труд, а мы с вами и учащиеся других школ-передовиков участвуем в массовом театрализованном представлении на футбольном поле.

– Ага, вы с нами, – передразнил Шуцык под нос: спорить с Конём в открытую не решался даже Медведь.

Завуч был некрупный, но жилистый. И к тому же имел неоспоримый аргумент – сросшиеся вместе четыре пальца правой руки – говорят, с рождения. Он и кличку-то свою получил из-за этой невиданной кисти, которая сильно напоминала копыто – не только видом, но и твердокаменностью. В чём рано или поздно убеждался любой, кто выказывал Коню неповиновение: здоровенные шишки на лбу сначала просто болели, потом ныли и синели, а ещё потом желтели и начинали чесаться.

– Уверен, что мы все проявим сознательность, и мне не придётся вызывать волынщиков в свой кабинет, – завуч почти ласковым взглядом оглядел притихшую лососину и для пущей убедительности постучал своей наводящей страх конечностью по кипе классных журналов, которые держал под мышкой.

На подъезде к единственному в городе стадиону уныние сменилось возбуждением: когда такое было, чтоб не пешком или на маршрутках, а – как начальники какие-нибудь – спецтранспортом!

Впрочем, Фрэн однажды уже ехал на «Строитель» в автобусной колонне – несколько лет назад, когда был здесь в пионерлагере. О котором теперь вспоминались разве что ночные страшилки, после которых невозможно заснуть – про чёрную руку и какой-то красный капюшон, – да ещё утренняя зарядка в виде заныривания под жилые вагончики с целью сбора продуктов кошачьего пищеварения.

– Откуда они только берутся, – удивлялись тогда пионеры, загружая сухие какашки в большие цинковые вёдра, потому что ни одной кошки за всё время пребывания в лагере никто из них не встречал. Старшие лишь ухмылялись, и у детей возникло подозрение, что после обеда кто-то из вожатых берёт вёдра и втихую разбрасывает их содержимое обратно.

Совершив серию ползковых упражнений – официально они издевательски назывались трудовым десантом, – пионеры устало брели на завтрак, потом – уже в более приподнятом настроении – на речку купаться, дальше на обед, а затем в спортзал, где был телевизор, по которому показывали трансляции с Олимпийских игр в далёком канадском Монреале, и все громко болели за советских гандболистов и прыгунов в воду, а Фрэн – молча – за английских, но они всё время проигрывали.

Потом наступало время ужина, и к вагончикам возвращались уже в сумерках, так что кошачья тайна так и осталась неразгаданной.

Другие пацаны тоже, конечно, на стадионе бывали – футбол-хоккей, кружки-секции всякие, – но чтобы прям на поле – это впервые. Правда, восторг по такому случаю был недолгим: им тут же вручили красные и жёлтые флажки на плохо обструганных коротких древках и стали объяснять, в каком порядке надо этим делом махать под ужасно назойливые комсомольские песни из громкоговорителей.

– Мало того что руки на фиг отвалятся, так ещё и оглохнешь тут, – орал Шуцык. – Не могли, что ли, тихоговорители на стадионе установить! Да и палки эти! Какой козёл занозы в них понавтыкал!

– Слушай, а это ж наши – близорукий Кит поднёс флажок поближе к лицу.

– В смысле наши?

– Ну да, это мы их делали на трудах, – подтвердил Фрэн. Он даже узнал собственное творение. А может, показалось.

– Чё, да? – Шуцык тоже присмотрелся и скорчил рожу. – Вот мы уроды, сами себе подляну кинули.

По окончании двухчасовой гимнастики, которой никак не придумывалось название – то ли репетуция, то ли экзекиция, – у стадиона их ждала вереница пазиков с ржавыми подкрылками и табличками «Осторожно, дети!» на лобовых стёклах. Но пацаны решили на транспорт забить: во-первых, сами вы дети, а во-вторых, хватит на сегодня компании одноклассников и учителей. Денёк стоял солнечный, Конь в честь партии и правительства разрешил домашку на завтра не делать, отчего бы не пройтись по такому случаю.

Да и недалеко, в общем: сначала через то ли лысеющий лес, то ли разросшийся парк; потом по мосту, мелко дрожащему под пыльными грузовиками; по проспекту имени 60-летия эсэсэсэра, мимо обкома, облисполкома и дома культуры; сквозь суетливые ряды старого рынка, над которым в свете последних постановлений уже начали возводить ажурную металлическую крышу, и с неё на верёвочных стропах свисают монтажники с тяжёлыми отвёртками в рукавицах и мятыми бычками в губах, – а там уж и до дому рукой подать.

А надоест поршнями шевелить – всегда можно в автобус забуриться. Проезд, конечно, четыре копейки стоит, но что ж мелочиться, на обеде больше сэкономили.

А можно и зайцем.

Яша и Гоша жили в двух шагах от автовокзала и давно изобрели метод не только не платить за автобус, но ещё и зарабатывать на нём. По выходным, когда в школу не надо, вскакивали в какой-нибудь пыльный ЛиАЗ – желательно который идёт в дачный посёлок за стадионом, – но не усаживались на изрезанные сидения из кожзама с торчащими пучками стекловаты, а становились на вахту, как кремлёвские курсанты, у табличек «Совесть пассажира – лучший контролёр!» и «Билеты сохраняйте до конца поездки!»

Там, в районе табличек, ютилась касса – приваренный к автобусной раме тяжёлый железный ящик с полупрозрачной выпуклостью. В середине колпака углубление, в углублении щель. Бросаешь туда денежку, крутишь приделанный сбоку кругляш с рифлёным ободом – и сквозь исцарапанный плексиглас видишь, как едут твои кровные по резиновой толсторёберной ленте. Доедут до конца и провалятся, обыденно брякнув, в утробу синего металлического гробика, а из отверстия с зазубренными краями – чтоб легче отрывать – выползет твой билет с шестизначным номером.

Можно сразу сунуть его в карман, чтобы сохранить до конца поездки и предъявить контролёру в подтверждение твоей пассажирской совестливости, но лучше сначала сложить между собой три первые цифры и три последние. Если окажется, что суммы разнятся на единицу, это называется «встреча» – и тогда ты обязательно кого-нибудь встретишь, даже если не очень хочешь. А если результаты совпадут полностью, то билет получится счастливым, и тогда можно загадывать желание. Но чтобы оно сбылось, билет нужно съесть.

Яша с Гошей придумали способ сделать счастливой практически каждую поездку. При этом мозги не нужно было напрягать арифметикой, а желудки – бумагой, да и радость наступала практически сразу, в прямом смысле: не отходя от кассы.

Автобус потихоньку заполняется дачниками, народом в основном пожилым и близоруким. Усевшись сами и водрузив на сидения кошёлки, бабульки вставать не торопятся: поясница ноет, а место займут, оглянуться не успеешь. Вот и не поднимаются, а вместо этого радостно передают плату за проезд двум пионерам. Яша с Гошей опрятно улыбаются в ответ и добросовестно, как тимуровцы, вывинчивают билетики из кассы, а монетки – аккуратненько, чтоб не звякнули – опускают к себе в карман. Звёзд с неба не хватали, но на пирожные и лимонад за два-три рейса набиралось.

Только теперь всё это осталось в прошлом: запросы выросли, свободное время наоборот, да и в автобусах появились кондукторы с большими, протёртыми до мяса коричневыми сумками и несоразмерными значками, как у отличников боевой и политической подготовки, с такими не забалуешь. Поэтому зону зелёных насаждений со стадиона пересекали пешком, попинывая портфели друг друга и деловито обсуждая, где бы достать справку о беспрекословном освобождении от дальнейшего участия в театрализованном представлении по поводу миртрудмая.

Когда вышли на маленькую опушку, Шуцык притормозил и поднял палец – типа: внимание, мысль! Медведь тоже остановился и достал сигареты, чтоб время не терять.

– Больничный, – Шуцык церемонно поклонился и сделал жест, будто шляпу снимает. Даже руку приподнял, чтобы застенчиво поблагодарить аудиторию жестом «сидите-сидите», когда загремят аплодисменты. Не загремели. Шуцык повёл глазами, испугавшись, что гений может умереть втуне, не будучи признанным, подождал ещё чуть-чуть, но всё-таки не выдержал, расшифровал: – Временная нетрудоспособность, она же предумышленное, но недоказуемое членовредительство!

Медведь поперхнулся затяжкой. Шуцык постучал ему по хребту и пояснил:

– Ну, там, палец порезать. Или лоб разбить.

– А, так это без базару, – Медведь сжал костистый кулак. – Занимайте очередь!

– Расслабься, Гризли, нетрудоспособность нам теперь сама собой обеспечена, – мрачно сказал Лёнька Гельман, глядя в сторону рощи. – И не факт ещё, что временная.

Из-за хилых деревьев на лужайку выходила могучая группа.