Ян Ларри – Том 2. Храбрый Тилли (страница 95)

А вот и седьмая.

От быстрых прыжков через рельсы и от бешеного бега под вагонами у Мишки захватило дух и сердце забилось зайцем.

У вагона остановился, отдышался, поправил шапку. Вклещился в поручни руками, на руках подтянулся и навалился, мокрый и потный, на дверь.

— Куда?

— К Антонову-Овсеенко!

— В чем дело?

— А вот… тут надо передать разговор… ленту передать надо!

— Ну, хорошо… дайте мне. Я передам!

— Не могу. Приказано лично и в собственные руки!

— Чудак! Да я ж секретарь Антонова, можете пер…

— В чем дело? Что за спор? — Из купе показалась голова Антонова-Овсеенко.

— К вам… Разговор с тов. Троцким принес!

— А?.. Принесли?! Хорошо. Спасибо!

— Больше ничего? — спросил Мишка.

— Да… пока ничего, а впрочем — подождите…

Мишка остановился.

— Вам что-нибудь дают в конторе?

— Да нет!.. Вот ботинки посылочные раздали, а скоро мануфактуру раздавать будем… Насчет еды плоховато…

— Провизии, значит, нет?

— Пока нет… Но только — конечно — провизия будет вскорости… Главное, не унывать чтобы!

Антонов повернулся к секретарю и сказал:

— Дадите ему консервы и галеты… А вы придете завтра утром — он вам даст ордер на консервы и галеты.

— И Ваське?

— А кто этот Васька?

— Помощник мой! Дельный парнишка!

— Хорошо, — улыбнулся Антонов, — дадите и Ваське.

— Вот это дело! — просиял Мишка и, крепко сжав руку Антонова, долго, долго тряс ее.

Настали годы гражданской войны.

Закружилась метель, сорвала людей с места и разбросала их по необъятным полям нарождающейся Республики рабочих и крестьян.

Завертело и Мишку: бросало его в глухие алтайские горы, в бесконечную сибирскую тайгу, и на высокие хребты Кавказа, и в топкие болота Полесья.

Петроград… Омск… Архангельск… Чита… Варшава… Перекоп…

Голодным волчонком, с винтовкой в руке, с переметной патронной сумкой, в сапогах без задов, оборванный и грязный, мелькал в завьюженной метели политконтролер Мишка, но уже не политконтролером назывался он, а просто красноармейцем 5-й роты 29-го советского полка.

Не было только Васьки.

В кубанских степях остался за курганом изрубленный, запекшийся черной кровью. Один глаз из-под мокрой от крови прядки волос выглядывал любопытно и как бы спрашивал:

— Ну, а что Троцкий говорит?

Давно это было.

И давностью поросла красная быль.

И только лишь иногда вспомнит о ней Мишка, а как вспомнит, так непременно все по порядку и расскажет, а рассказав, прибавит:

— Вот и пойми тут! Не агитировали меня, не пропагандировали, а, пацаном будучи, все-таки к большевикам пристал… Заметьте, не к кому-нибудь, а к большевикам… А это значит — рабочая кровь заговорила, отцовская, слесарная!.

СЕРЕБРЯНЫЙ ЛИС

Какой странный город, — не правда ли?

Всего три улицы — и ни одной площади. Вдоль улиц стоят не дома, а клетки, затянутые черными проволочными сетками.

Это город черно-бурых лисиц. Называется он: «Лисья ферма».

Так вот тут-то, в этом необыкновенном городе, и родился удивительный серебряный Малыш — сын черно-бурой лисицы Жучки Второй; и об этом-то Малыше ты услышишь сейчас удивительную историю.

Когда Малыш родился, он почему-то не понравился своей лисице-маме. А не понравился, быть может, потому, что был белоснежным, совсем не похожим на других лисят. Вот его мама и подумала, наверное, что Малыш и не лисенок вовсе, а какая-нибудь другая зверушка. Может, зайчонок, а может, волчонок. Неизвестно.

Мама-лисица долго рассматривала Малыша с удивлением, потом сердито тявкнула и отошла от него в другой угол клетки. Но Малыш был такой крошечный и такой еще глупый, что ему и в голову не могло прийти, что он не понравился своей маме. Он жалобно пищал, плакал по-своему, по-лисьему, и полз неуклюже по клетке, подбирался поближе к маме, чтобы получше познакомиться с ней.

А Жучка Вторая только рычала, переходила из одного угла клетки в другой, а когда Малыш надоел ей своим хныканьем, она схватила его зубами и засновала по клетке взад-вперед, отыскивая в проволоке щелочку, чтобы выбросить урода вон.

А что мог делать Малыш? Он только перебирал беспомощно лапками да жалобно скулил. Он же не мог понять, за что сердится мама. Ну, разве он был виноват в том, что родился беленьким?

К счастью Малыша, на лисью ферму пришли в этот час колхозные ребята. Они кормили в это время лисиц. И вот, когда они увидели, как плохо обращается Жучка Вторая со своим сыном, ребята пожалели Малыша. Они вытащили его из клетки и отнесли к ангорской кошке Катьке.

А у нее и своих котят было семь штук: и серых, и желтеньких, и дымчатых, и даже лиловых. Но Катька была добрая кошка. Она понюхала беленького Малыша, лизнула его и стала кормить, чтобы он не плакал.

Так сын лисицы вошел приемышем в большую кошачью семью, и с этого дня Катька стала воспитывать его, как родного.

Но ничего хорошего из этого не получилось.

Пока Малыш был маленьким, он ничем не отличался от своих молочных сестер и братьев. Но лишь только подрос, в кошачьей семье начались ежедневные ссоры и драки. И все потому, что характер у Малыша оказался очень скверным. Малыш любил только самого себя, и только о себе он и заботился, о себе только и думал.

Вот принесут Катьке и ее семье суп, молоко, кусочки мяса и рыбы, а Малыш сразу же подскакивает к миске и всех отгоняет прочь. Жадно урча и злобно поглядывая на всех, он пожирал все один, а когда не мог управиться с едой, залезал в миску с ногами и свирепо скалил зубы, никого не подпуская к ней и близко.

Катька долгое время все терпела и терпела, потому что надеялась, что Малыш образумится, исправится, поймет все-таки, как нехорошо быть злым и жадным. Но с каждым днем он становился все злее и злее и, наконец, однажды и вовсе выгнал Катьку и ее котят из ящика, в котором его приютила добрая кошка.

Теперь он даже и близко не подпускал к ящику ни Катьку, ни ее семейство, а как только видел свою приемную мать и своих молочных сестер и братьев, бросался на них, оскалив зубы, загонял на деревья, на крыши сараев.

Малышу не было еще и года, а он уже весил девять килограммов. Больше, чем весят взрослые лисицы. Он важно сидел в ящике, посматривая на всех злыми рубиновыми глазами. Его шкура стала гладкой и блестела, как серебро. Но характер у Малыша не стал ни золотым, ни серебряным. Он с каждым днем становился все злее и теперь старался укусить даже тех ребят, которые приходили его кормить.

Попробовали посадить Малыша в клетку с другими лисами. Только и тут Малыш сразу же показал свой скверный характер. Он так трепал лисиц, что от них шерсть летела клочьями.

— Что за разбойник? — удивлялись на лисьей ферме. — Почему он такой злой?

Теперь все уже знали, что Малыш был очень редкий, очень ценный лис. Такие лисы называются платиновыми, и шкура их ценится очень и очень дорого. И, может быть, потому, что и сам Малыш знал, какой он ценный, какой дорогой, он и вел себя так плохо. А может быть, был таким плохим потому, что любил только самого себя.

Сейчас он сидит в клетке, один-единственный дорогой, платиновый лис, на всех злится, на всех рычит и ужасно важничает. И, конечно, никто его на ферме не любит.

И в этом нет ничего удивительного, потому что никто и никогда еще не любил, да и не полюбит ни одного жадного, ни одного наглого, ни одного злого и неблагодарного.

Вот так-то!

ХРАБРЫЙ ТИЛЛИ

Записки щенка, написанные хвостом

Когда мы идем по улицам или гуляем в парке, люди спрашивают Лену: