Ян Ларри – Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый (страница 63)

— В шпеоны записался?

— В какие шпеоны?

— Не работаешь, говорю?

— Бастуем!

— Нашли время…

Подумав немного, лавочник спрашивает:

— Чего не поделили опять?

— Там уж знают чего.

— То-то, что знаете… О, господи, владыко живота моего. Совсем народ очумел… Дурьи вы головы. Бараньи. Предателей родины слушаете. Ну, вот они и подведут вас к точке.

Я молчу.

— Шпеон-то, он знает свою линию. Он заберется к вам на горб. Дождетесь.

Пропало разменное серебро.

Вместо мелкой разменной монеты выпущены почтовые марки.

Фунт хлеба стоит 10 коп., фунт мяса — 1 р. 50 к., сапоги — 80 рублей, галоши — 10 рублей, костюм — 200 руб., воз дров — 100 руб.

В начале войны хороший костюм стоил 30 рублей, воз дров — 6 руб., галоши — 2 руб., фунт мяса — 20 коп., сапоги — 5–6 руб.

Завод не работает, и я не работаю. Заработок отца и матери сильно упал. В квартире — собачий холод. На столе — картошка и хлеб. Комод и швейная машина уплыли.

Поезда не ходят. Вокзал забит военными эшелонами.

— Рушится Расея! — кричат в трактирах.

— Все пропало.

— Довели, язви их душу.

Военные гуляют до утра. Пьяные офицеры устраивают скандалы.

В темных улицах раздевают и грабят прохожих. Газеты сообщают о нападениях на квартиры. Злобные метели бушуют над городом.

Холодно.

Погано.

От голода, от мерзлой картошки тело покрылось чирьями. Болят руки и ноги. Лежу, закутавшись в отцовское рваное пальто. Дыханьем согреваю посиневшие от холода руки.

Февраль.

Улицы живут тревожной жизнью.

Бабы разбивают булочные.

На углах появились усиленные наряды.

Просыпаюсь от трескотни.

— Что это?

— Лежи, лежи, — говорит мать.

Она испугана. В глазах тревога. Перебегая от стола к печке, она хватает все, что попадется под руку, прячет под печку. А за окном, высоко вверху, будто кто-то на большущей швейной машине строчит.

Во дворе неистово кричат. Слышен тяжелый топот ног.

Я подбегаю к окну.

— Да лежи ты, — оттаскивает меня мать от окна.

Но я отталкиваю ее и, повинуясь непреодолимой силе, быстро одеваюсь.

— Куда?

— Уйди.

Двор полон солдат и штатских. Подняв винтовки вверх, они стреляют по крыше, кричат, размахивают руками.

— Стой! Стой!

Огромного роста солдат, в расстегнутой шинели, размахивает винтовкой, точно дубиной, хватает всех за руки:

— Стой, дьяволы.

От страшного крика его лицо побагровело, на носу, несмотря на мороз, висят капли пота.

— Да стойте ж, черти сумасшедшие.

Он залезает на ящик, кричит, подняв голову вверх:

— Эй, вы…

Наступает тишина.

— Эй, на крыше!

Я вижу, как из чердачного окна осторожно высовывается околыш черной фуражки, затем под фуражкой появляется толстая красная морда с испуганными глазами.

— Эй, городовой, — кричит огромный солдат, — вылазь, вылазь, не бойся.

Помертвевшее от страха лицо городового смотрит вниз.

— Кончай сраженье, — кричит солдат, — тащи сюда пулеметы.

Городовой беззвучно шевелит побледневшими губами.

— Слезай, говорю. Не тронем. Наша взяла. Николашку вашего под задницу коленом. Даем две минуты. Не слезете — с голоду подохнете там. Все равно не выпустим.

Городовой скрывается. Наступает тишина. Затаив дыханье, все смотрят вверх.

— Совещаются! — шепчет кто-то рядом со мной.

— Торопись, — кричит солдат, — некогда нам с вами вожжаться.

Из чердачного окна вытягивается рука с белым платком.

Я кидаюсь к черной лестнице и, тяжело дыша, бегу, вместе со всеми, прыгая через ступень.

Навстречу нам, держась друг за друга, спускаются бледные городовые.

Толпа окружает городовых кольцом.

— Царя вам надо?

Городовые молчат.

Евдоха, с перекошенным злобой лицом, наскакивает на самого толстого.