Ян Ларри – Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый (страница 54)

Глава I

Во дворе зовут меня Язвой. А дворничиха — женщина большой учености — называет Египетской казнью.

Худая и высокая дворничиха знает все на свете. Когда-то в молодости она служила кухаркой у немца-фабриканта и там набралась разной мудрости. Дворничиху во дворе уважают и к ней почтительно прислушиваются.

Но бывает и так, что кто-нибудь, пьяный, начинает куражиться:

— Бро-о-ось! Заливаешь ты это, Митревна!

Дворничиха смотрит тогда с усмешечкой и покачивает головой:

— Ах, шлехт, шлехт. Их зее думков зер!

И ошеломленный непонятными словами пьяный умолкает.

…По вечерам, когда печальные синие сумерки тихо обволакивают двор, когда до получки остается несколько дней и по этому случаю во дворе не видно пьяных и люди тоскливо слоняются по двору, дворничиха садится под окном темной дворницкой, держа в растопыренных руках недовязанный чулок. Шевеля неспешно спицами, она исподлобья осматривает двор, а заметив людей во дворе, печально вздыхает и начинает щунять сапожника Евдоху.

— Какой ты есть человек? — говорит она, вытягивая губы.

— А такой! — мрачно отвечает Евдоха. — И с руками, и с ногами, и с телячьей головой.

Дворничиха тяжело вздыхает.

— А ты не дыши, Митревна! Дышать это даже бесполезно. Дала бы лучше двугривенный! А? Нет, право слово, — оживляется Евдоха, — двугривенный что? Глупость, конечно! А человеку — облегчение.

— Пустой ты человек, Евдоха! — скорбно качает головой дворничиха. — Думков, как говорят немцы!

— Немцы не пример, — солидно откашливается Евдоха, — немец размаху не имеет. Хотя, конечно, хитрый народ. Это безусловно. Но только немцы, они без души. Пар у них заместо души.

— А у тебя? Дух винный?

— У меня-то? У меня, Митревна, православная душа под жилеткой!

— Пьяница ты, Евдоха!

Подходят скучающие люди. Евдоху обступают со всех сторон. Он подмигивает и, как бы призывая всех в свидетели, говорит значительно:

— Если насчет выпивки, так тут понимать надо.

— И понимать нечего! — усмехается дворничиха.

— Нет, дозвольте… Я пью! Не отрицаю. Однако кто может мне пальцем ткнуть: вот-де, идет Евдоха пьяница! Никто мне не ткнет. Пьяница, это который у монопольки валяется.

— Справедливо говорит! — поддерживает Евдоху взлохмаченный жестянщик Николай. — Пьяница проспится, а дурак это уж извините. С давних времен замечено. — И добавляет строго: — Мастеровому человеку никак невозможно без выпивки.

— Во! — обрадованно подхватывает Евдоха. — В точку! Да ежели нашему брату не пить, так и свет в овчинку покажется. Да мне жизнь она не в жизнь, ежели шкалика не пропущу… Грудью я маюсь. Неделю не попью — задышка вяжется. Вот и не пей тут!

Дворничиха подбирает скатившийся с колен клубок шерсти. Лицо становится красным. Она смотрит на всех и певуче говорит:

— Необразованность мучает тебя, Евдоха! Жила я вот у немцев, так насмотрелась этой образованной жизни. По-нашему взять хотя бы фрукт какой-нибудь. У нас называется яблоко, а по-ихнему «апфиль». По-нашему лошадь, по-ихнему — ферт. Ты вот скажешь: «дайте мне водки», а у немца — «гибин зи шнайпс».

— Чудеса! — подхалимничает Евдоха.

— По-нашему — ребенок, у них — кнабе. Стакан — гляс, а вода — ватер.

— Как же в таком разе сортир по-ихнему? — спрашивает жестянщик под общий хохот.

Дворничиха сердито хмурится:

— Таких кабловских слов на немецком языке нет. Спать по-ихнему — шлафен, хлеб — бутер, есть — есен.

— Вроде бы и с нашим схоже!

— Окно — фенстер, садиться — зицен.

— А ежели с барышней немецкой насчет того-этого: дескать, нельзя ли с вами любовь вертеть?

— По-немецкому это будет: их либе дих, метхен.

— У, дьявол! — качает головой Евдоха. — Непременно за немкой приударю. У нас, пока бабу обходишь, — все что знаешь ей выложишь, а тут просто как: их лыби, мадамочка — и вся тут! Ну и народ!

— Печь — офен, пить — тринкен!

— Боже ж мой, — умиляется Евдоха, — и до чего это ты, Митревна, разбираешься во всем. Чистая немка, прости господи!

Дворничиха опускает скромно глаза.

— А интересно, как по-ихнему: «я тебе дам в морду»?

— Нейн, — качает головой дворничиха, — у немцев этого в заведении нет. У них только вежливые слова, ну и для обихода, конечно! Объясниться там, поджарить что или вообще…

— Механика! — вздыхает Евдоха. — Непонятный такой народ, а тоже, ить, жить хочет. Каких только людей нет на свете?!

— Стол называется тиш, — певуче говорит дворничиха, — а спальня — шляфкамер. Муха, например, флиге. Огонь, если сказать, потух — дас феер варт штиль, а жаркое — братен.

— Постой, — перебивает Евдоха, — как же это ты говоришь: дайте мне?

— Гибинзи!

Евдоха подмигивает слушателям и, выставив ногу вперед, говорит:

— И ну-ка, поймешь ты меня?

Вывертывает кренделем руку и, топнув ногой, скалит зубы:

— Гибин зи двугривенный, Митревна! — изгибается Евдоха и смотрит на дворничиху веселыми глазами.

— А вот и не так! — смеется дворничиха. — Нужно сказать: гибин зи званзиг копейкен, фрау.

— Не с нашим это языком! — кашляет Евдоха. — Такое слово у нас в зубах вязнет!

Солнечным утром, когда из темных, холодных подвалов выползают оборванные, грязные ребята и заполняют двор веселым гамом, ученая дворничиха выносит венский стул и, стряхнув с сиденья пыль, ставит его под окнами дворницкой. Потом, положив корзину с вязаньем у ног и расправив юбки, она широко расставляет локти; сверкающие иглы приходят в ленивое движенье.

На шум и крик, оглядываясь по сторонам, выходит Вовочка «из верхней квартиры». Он одет в матроску с белым отложным воротничком, с золотыми якорями из отворотах. Лицо Вовочки заспанное, глаза ленивые, нижняя губа шевелится, словно красная улитка.

Я подхожу к нему и спрашиваю:

— Сахар-то ел сегодня?

— Что? — спрашивает Вовочка.

— Сахару много съел?

— Н-нет! Я его не ем!

— Ври больше!

— Я не вру. Врать нехорошо! — пищит Вовочка.

— Та-ак! — говорю я. — А у вас много сахару?

— Много!..

— Ты бы принес мне! А? Чего тебе стоит? Запусти руку и — айда сюда.

— А зачем?

— Фокус я тебе покажу! Булку еще захвати с собой!