Ян Костргун – Доброе слово (страница 60)

— Телеграмма… Вондраковой… Из больницы… — Он в упор посмотрел на Гаека. — Что же с ней делать?

— Не знаю, что вы с ней будете делать, — отрезал Гаек, — я свое отработал и пойду домой.

Он начал натягивать шинель.

Почтмейстер стремительно выбежал на деревенскую площадь, где бушевала метель. И хотя стены домов сдерживали немного порывы ветра, почтмейстер с трудом продвигался в нужном направлении. Пробиваясь сквозь снежную завесу, он не переставал думать о Гаеке. Перед глазами стояло его сердитое лицо, и почтмейстеру было грустно, Наконец, он увидел освещенное окно.

Тракторист Ржегак был несколько удивлен, распознав в снеговике, настойчиво требовавшем впустить его в дом, почтмейстера.

— Что скажете хорошенького? — спросил он, предчувствуя, что ничего «хорошенького» он не услышит.

— Да вот пришел спросить, не отвезешь ли в Самоты.

— Я?! — ужаснулся Ржегак. — Что это вы надумали?

— Нужно вручить телеграмму.

— Прямо сейчас? — опять задал вопрос Ржегак, чтобы затянуть разговор. Про себя он уже решил, что никуда он не поедет, и теперь лихорадочно подыскивал подходящий повод, чтобы убедить почтмейстера, что ехать он не может вовсе не потому, что ему не хочется, а в силу объективных и веских обстоятельств.

— Даже если ты поедешь на самой малой скорости, часа через два мы вернемся.

— Но у меня нет цепей, — возразил Ржегак, — без цепей по такому снегу с места не сдвинешься. Знаете, какая у меня лысая резина на колесах. Да, честно говоря, я бы и с цепями не рискнул. А знаете, какие заносы в горах? Да, вот если бы гусеничный трактор. Он, пожалуй, прошел бы. Если дело не терпит, идите к Малеку.

С тех пор как от него ушла жена, Малек жил совсем один в ветхой лачуге на краю деревни. И с тех самых пор почтмейстер к нему не заглядывал и теперь убедился, что изнутри изба выглядит так же неприглядно, как и снаружи. С потолка кухни на перекрученном проводе свисала голая лампочка. Возле остывшей плиты — деревянный чурбан с воткнутым в него топором. Замызганный пол, расшатанная железная кровать, обшарпанный буфет с раскрытыми створками и выбитыми стеклами, два стула, стол. На одном из стульев, облокотись рукой о стол и уронив на нее голову, сидел Малек. Другая его рука плетью свисала вдоль тела. По полу были рассыпаны осколки стакана, и валялась пустая бутылка.

Постояв минуту, почтмейстер подошел к столу, взял Малека за воротник и встряхнул его. Это пришлось повторить несколько раз, прежде чем Малек разомкнул глаза. Казалось, для этого требуются огромные усилия. Наконец, тракторист признал почтмейстера. На лице появилась пьяная ухмылка.

— Я-аа несу-уу ва-ам газеты-ыы, слышите-ее, — начал он кривляться. Потом попытался встать, но, не удержавшись на ногах, снова плюхнулся на стул и смолк. Тогда почтмейстер обхватил его за плечи и дотащил до измятой постели.

Когда спустя несколько минут почтмейстер появился на пороге, прошел к жарко натопленной кухне в доме Матвияка, тот искренне обрадовался.

— Пришел-таки! — воскликнул он, вскакивая из-за стола. — Образумился наконец. А то под Новый год сидеть одному, да где это, брат, видано? Ну, проходи, проходи. Раздевайся. Вот знакомься — шурин, это — свояченица, а это — наш почтмейстер, — представлял их Матвияк по очереди.

— Погоди, — сказал почтмейстер, когда Матвияк хотел взять из его рук шапку, — я не на ужин пришел.

— Да вы нам не помешаете, — улыбнулась жена Матвияка.

— Нужно бы съездить в Самоты, — произнес почтмейстер.

— Случилось что-нибудь?

— Телеграмма поступила. На имя Вондраковой. Это та, у которой муж в больнице.

— И что?!

— Ему лучше. Кризис миновал.

— А я-то уж перепугалась, думала, стряслось что-нибудь, — проговорила Матвиякова.

— Телефон не работает. Нужно ехать.

— Ладно, — согласился Матвияк, — как поутихнет малость, я туда съезжу.

— Я хотел сказать… — почтмейстер запнулся, — я хотел сказать, нужно сейчас ехать. Передать ей. Она так мучается.

— Ладно, ведь праздник сегодня, — опять вмешалась в разговор жена Матвияка.

— Вот как раз потому… мне и казалось, что…

Матвияк и почтмейстер глядели друг на друга.

Наконец Матвияк откашлялся.

— Ты же видишь, гости у нас, — сказал он. — Сам пойми, не могу я уйти.

Почтмейстер молчал.

— Ты ведь меня знаешь. Случись что серьезное, да я и раздумывать бы не стал. Но из-за телеграммы… Да и с шурином мы столько лет не видались, а завтра утром им уезжать…

Все время, пока почтмейстер копил деньги на телевизор, он с удовольствием предвкушал, как новогодний вечер проведет у телевизора. И вот теперь, когда этот вечер, наконец, наступил, он не испытывал ни радости, ни удовлетворения. Сидя над стаканом рислинга, который ему сегодня тоже что-то не нравился, почтмейстер не торопился включить эту сверкающую новизной волшебную машину, дарующую хорошее настроение. Ему не хотелось видеть оживленные лица и слушать веселую музыку. Понемногу отхлебывая вино, сегодня казавшееся ему кислым, почтмейстер размышлял о мире, где один человек сходит с ума от горя, в то время как другие люди заняты лишь тем, как бы получше развлечься, посмеяться и, откупорив бутылки, выпить за то, что они живы и здоровы. Горе соседа их совершенно не трогает. Почтмейстеру пришло в голову, что, возможно, именно в этом и кроются корни зла, веками мучающего человечество, как неизлечимая болезнь. Его мысли прервал звонок в дверь.

Это был Гаек. Он не хотел проходить, бормотал, что заскочил, мол, на минутку, на пару слов, но почтмейстер, проговорив «ну не будем же мы стоять в прихожей», затащил его в комнату.

— А вы разве не смотрите телевизор? Передают отличную новогоднюю программу.

— Нет, — отвечал почтмейстер, доставая из шкафа второй стакан, — настроение неподходящее.

— Я вот хотел вам сказать… мне пришло в голову, — начал было Гаек, но потом запнулся и умолк.

— Так что же тебе пришло в голову?

— Меня, пан почтмейстер, иногда такое разбирает… То ли у меня характер дурацкий, то ли еще что… Потом и самому неудобно. И мне бы не хотелось, чтобы вы думали…

— А я ничего и не думаю, — перебил его почтмейстер.

— Пан почтмейстер, эта женщина… Надо бы к ней съездить. На тракторе.

Почтмейстер поставил бутылку на стол и удивленно взглянул на смущенного Гаека. Вдруг резкие морщины на его лице как бы растаяли, и почтмейстер улыбнулся. Взяв со стола стакан, он подал его Гаеку.

— За что?..

— Я… серьезно, — запинаясь, проговорил Гаек.

— За почтальонов, — продолжал почтмейстер, не переставая улыбаться.

Они выпили до дна.

— А я уж и впрямь начал за тебя бояться, — сказал почтмейстер.

— За меня?..

— Если почтальон так начнет ко всему относиться, то это уже не почтальон, хотя он и в форме, и почту разносит.

— Я ведь вам говорил, что я немного того… — в замешательстве бормотал Гаек. — А в общем, на тракторе можно было бы проехать.

— Не вышло.

— Конечно, я здесь еще мало кого знаю, но если бы со мной пошли вы, то уж наверняка кто-нибудь отвез бы.

— Никто бы не отвез… Я уже пробовал. Да, видно, делать нечего.

Он долил вина в стаканы.

— И все-таки телеграмму обязательно нужно доставить, — раздосадованно воскликнул Гаек.

— Само собой. Завтра утречком.

— Нет, пан почтмейстер, сегодня! Эта женщина, Вондракова… Я вот что еще думаю. Если бы нашелся приличный кусок хорошо изолированного провода… Ведь место, где оборваны провода, не так и далеко, около лесочка. Туда можно пройти. Будь у меня провод, я бы уже сделал это. Вот я и подумал, нет ли здесь на почте чего-нибудь подходящего.

— Здесь нет, — сказал почтмейстер, — а если и было бы, я все равно не отпустил бы тебя по такой погоде.

— Но я… я должен это сделать, — скорее выкрикнул Гаек, — должен, потому что…

— Потому что что?

— В общем… — проговорил Гаек и опять густо покраснел, — в общем, эти две сотни… я нашел в кошельке.

Стало тихо, и только за окнами неутомимо завывала вьюга.